Мумия
Шрифт:
Остальные, по-видимому, чувствовали то же самое. Потому что седой человек ощерился, словно кошка. У него даже глаза стали круглые.
— Господи, да выключите вы эту бодягу! — И не дожидаясь, пока кто-нибудь откликнется на его возглас, сам рванулся к стене. Нагнулся, задирая светлый пиджак, и с остервенением выдрал вилку из розетки. Распрямился и потыкал ею в сторону Рогожина.
— Вот, Григорий Аркадьевич! Это — на вашей совести!..
— По крайней мере, мы теперь знаем, чего ждать, — Гриша с кривой ухмылочкой потянул сигарету из валяющейся перед ним пачки, прикурил, помахал рукой, разгоняя клуб дыма. Равнодушно спросил
— Звонят, вроде, — неуверенно сказал полковник. Приложил к уху ладонь, похлопал, точно старясь избавиться. — Вроде бы — колокола… Как-то странно…
У меня хватило благоразумия промолчать.
— С Министерством иностранных дел связи нет! — доложил оператор. Седой человек, видимо, на что-то решился.
— Ладно, тогда — каждый сам за себя, — брюзгливо сказал он. — Ладно, я не собираюсь ждать, пока меня здесь закопают…
Он набрал воздуха в грудь, намереваясь что-то добавить. Его не слушали, полковник по-прежнему диковато тряс головой, Гриша кивал в такт словам, явно отсутствуя. Вдруг его холодноватые глаза распахнулись. Стенка за спиной у седого покрывалась мелкими трещинками. Их число увеличивалось, они тянулись друг к другу. Будто с той стороны на стену давило что-то тяжелое. Проглянула неприятная чернота, кирпичи древней кладки, легкой струйкой зашуршала штукатурка на плинтус, под коробочкой радио отвалился довольно большой обломок, а из яркого мрака трещины просунулось что-то землистое — нечто серое, угреватое, как корни растений, точно щупальцами обвило седого за горло — лопнула кожа, седой человек захрипел и вдруг выгнулся, словно по нему пропустили заряд электричества.
— Бах!.. Ба-бах!.. — лопнули экраны перед операторами.
Град осколков хлестнул по полковнику, вскочившему на ноги. Тот согнулся, держась за иссеченный на животе китель. И еще одно корневище просунулось сквозь выпирающие разломы. А из трещин на потолке полезли бледные червеобразные ленты — мокрые, липкие, как вываренные макароны. Сразу две из них с чмоканьем присосались к ближайшему оператору, и сержант закричал, как будто ему сверлили лобную кость. А червеобразные ленты опутывали его со всех сторон.
Гриша Рогожин, отшатнувшись, со всего размаха ударился затылком о дверцу книжного шкафа, дверца распахнулась и оказалась настоящей дверью из комнаты. Гриша вместе со стулом выкатился в темноту коридора и рванул к светящейся продолговатой надписи «Выход». А затем та же дверца шкафа хлопнула меня по ногам, я упал, больно ударившись о выступ стула, но тут же вскочил и тоже ринулся по затхлому коридору. Позади раздался крик, затем хруст. И вдруг он стих, сменившись смачным тяжелым чавканьем.
Я не знаю что уж у них там могло так чавкать. Не знаю, и не хочу знать Но это жующее, мокрое, жадное всасывание просто выбросило меня наружу. Буду помнить это всю жизнь. Как всю жизнь, наверное, буду помнить ту страшную площадь, где я догнал Гришу Рогожина. Внутреннее устройство Кремля я знал очень плохо и поэтому не представлял, где мы находимся. Место, однако, было действительно жутковатое. Разлохмаченным кочаном выдавалась церковь, подсвеченная прожекторами, что-то очень московское, пышное, вычурное, глазурное: своды, арочки, крыльцо с пузатыми витыми столбами, медная луковица над входом, лепнина каменной лестницы. Гриша Рогожин как
— В самом деле звонят, — сказал он, чуть поведя зрачками в мою сторону.
Колокола, и вправду, гудели неистово: кровяные, вздымающие боль стоны пульсировали под черепом. Разносились они, казалось, на тысячи километров окрест. Заросли чертополоха на клумбах были уже мне по пояс. Лопались ребристые почки, и со скрежетом вылезали из них блестящие никелированные цветы. Пестики и тычинки звенели в унисон колокольным ударам. Видно все было по-прежнему удивительно ясно: черные изломы колючек на фоне многоколонной анфилады. Кажется, в этом здании помещалась канцелярия президента. Правда, все окна сейчас в ней были погашены. Ни в одном из трех этажей не ощущалось признаков жизни.
А от закругленного с нишами и проемами торца, из беззвездного, угольной черноты провала между каменными палатами, вдоль колючек чертополоха, похожих на разломы пространства, двигалась в нашу сторону небольшая группа людей, и приподнято-радостные голоса порхали над загробным оцепенением.
Были они в гимнастерках или во френчах полувоенного образца, обязательно в сапогах, в фуражках с роговыми лакированными козырьками, правда, виднелись среди них и два-три штатских костюма: широченные пиджаки, галстуки, заправленные в жилетку. Кое-кто поблескивал круглыми стеклышками пенсне. А по центру, сопровождаемый фигурой в длиннополой красноармейской шинели, тоже в штатском, в кепочке, в похожем на бант крапчатом галстуке шествовал плотненький человек невысокого роста, и штиблеты его уверенно попирали кремлевскую мостовую.
На секунду он задержался у обширной лужи, посмотрел, примерился, перепрыгнул, дрыгнув смешными ножками, а потом оборотился к фигуре в солдатской шинели и, картавя, пронзительно, совершенно по-птичьи проклекотал:
— А по этому вопросу, Феликс Эдмундович, используйте товарища Берию. Я с ним после войны работал, это очень ответственный и аккуратный товарищ. Он покажет им, как говаривал наш Никита Сергеевич, кузькину мать. Так, вы утверждаете, что ни одного эсера и меньшевика?
— Ни одного, Владимир Ильич. Лежат, как прикованные…
— Ну и пусть лежат, ни к чему нам эти политические проститутки!.. И он, подняв хвостик бородки, заразительно засмеялся. Пальцы (я это ясно видел) вцепились в лацканы распахнутого пиджака. Свита его тоже одобрительно загоготала.
— Правильно, Владимир Ильич!..
— Пусть лежат!.. Им было весело.
— Все! — одними губами сказал Гриша Рогожин.
И тут от другого торца канцелярии, погруженной во мрак, отделилась невнятная тень, имевшая человеческие очертания, и бесшумно, словно отключили все звуки, как гигантская птица, рванулась наперерез идущим.
В молниеносном каком-то прозрении я догадался, что это Герчик. Он летел и держал над головой увесистую заостренную палку — кол, которым дачники обычно огораживают участки. И вот он замер, прогнувшись, как на спортивных соревнованиях, и подпрыгнул, и даже, кажется, дернулся в воздухе, и всем телом метнул этот кол в заливисто хохочущего человека.
И точно серая молния разодрала пузырь тишины над Кремлем. Вскрикнул Рогожин, присев и хватаясь за голову. Красные кровяные колокола ударили во всю силу и вдруг раздулись и лопнули у меня в мозгу тысячами ослепительных шариков…