Мухтар

Меттер Израиль Моисеевич

Все это было написано в ходатайстве, и Глазычев сперва ничего дополнительно не произносил, но, переходя от стола к столу, стал постепенно ровным голосом излагать суть дела.

Начфин и начальник Хозу отнеслись к этому делу по-разному.

Начфин выслушал проводника не перебивая, держа за щекой леденец, ибо с месяц назад бросил курить; затем, положив руку на принесенные Глазычевым бумаги, он произнес:

– Оставьте, я разберусь.

Глазычеву показалось,

что все будет в порядке, и он только попросил начфина позвонить в питомник Билибину и, хотя бы временно, разрешить необходимый расход продуктов.

– Это можно, – сказал начфин.

Взявшись за телефонную трубку, он спросил Глазычева:

– Как, вы сказали, фамилия сотрудника, о котором ходатайствуете?

– Кличка собаки Мухтар, – сказал Глазычев.

– Какой собаки?

И тут начфин искренне обиделся.

Он обиделся не за себя, не за то, что его беспокоят по таким пустякам; это еще куда ни шло. Начфин обиделся за финансовую дисциплину. Расход четырех рублей тридцати копеек в сутки на какую-то больную собаку постепенно в устах начфина превратился в полупреступную махинацию, в корне подрывающую финансовую мощь органов милиции.

Глазычев вышел из его кабинета подавленный, но, покурив на лестнице, упрямо пошел к начальнику Хозу.

Начальник Хозу мгновенно понял, о чем идет речь, и тотчас, не дочитав, вернул Глазычеву бумаги.

– Делать вашему Билибину нечего. Если мы о каждом бракованном псе станем проявлять такую заботу, то скоро на улицах будет не протолкаться от кобелей… У меня люди без площади сидят…

Последнюю фразу он произнес таким гордым тоном, словно сидение людей без площади есть его личная заслуга.

Передавать Билибину слова начальника Хозу Глазычев не стал. Он только доложил, что в ходатайстве окончательно отказано.

Мухтар жил уже на птичьих правах. Проходя мимо его клетки, Ларионов обзывал его дармоедом. Или, остановившись, подмигивал ему:

– Эх и куртка богатая из тебя получится, Мухтар!

Глазычеву надо было уезжать в Киров; боясь, что в его отсутствие собаку могут усыпить, проводник решил напоследок сходить к комиссару.

В огромном кабинете, покуда проводник шел от дверей к письменному столу, все загодя наструганные слова рассыпались по натертому паркету, и Глазычев только молча протянул комиссару Мухтаровы документы.

Надев очки, комиссар стал листать поданные бумаги.

Потом спросил:

– Это

какой же Мухтар? Который бандита Фролова схватил за глотку?

И начал расспрашивать, в каких еще известных делах применялся этот пес.

В самый разгар сбивчивых и косноязычных пояснений проводника комиссар перебил его:

– Ну а что ты ему со своей премии купил?

– Так ведь что, товарищ комиссар, собаке купишь? – серьезно и даже с сожалением ответил Глазычев. – Ничего такого особенного собаке не купишь. «Старт» я ему, конфеты, полкило взял. Ну и, конечно, так, на словах, по-хорошему поговорил с ним. Он любит, когда с ним уважительно беседуют…

– Это все любят, – сказал комиссар, глядя в широкое доброе лицо проводника. – Даже люди, говорят, любят.

И, полистав еще немного принесенные Глазычевым бумаги, спросил, не подымая головы:

– К Хозу обращались?

– Обращались, товарищ комиссар.

– Отказали?

– Отказали, товарищ комиссар.

– Ай Билибин, Билибин! – укоризненно покачал головой комиссар. – Старый работник, а такую промашку дал. Разве ж это мыслимо: с таким мелким вопросом – и прямо к начальнику Хозу! Ведь он же полковник, это же надо понимать. Кто ходил к нему? Вы, товарищ Глазычев?

– Я, товарищ комиссар.

– Говорил он вам: «А вы попробуйте посидеть на моем месте»?

Глазычев ответил, что этого ему начальник Хозу не говорил.

– Значит, стареет, – сказал комиссар. – Раньше всем говорил…

Он снял очки и положил их на стол.

– Поступим мы, товарищ проводник, следующим образом. Такие вещи надо делать научно. Напишем-ка мы в министерство, в Москву. Авось и поддержат…

До сих пор комиссар говорил не очень серьезным тоном – и вдруг, насупившись, пробормотал:

– Сегодня, знаете ли, наплевать на заслуженного пса, а завтра, глядишь…

Не договорив, он отпустил проводника, оставив у себя документы.

Недели через три судьба Мухтара была решена. Наконец-то он ел свой суп на совершенно законном основании.

Глазычев съездил в Киров, закупил там трех новых собак, привез их в питомник.

Сквозь проволочную сетку Мухтар видел, как выводили их на тренировочную площадку. Он смотрел на них сурово: они были еще совсем глупые, неопытные, необученные.

А молодые собаки тоже видели Мухтара, когда его два раза в день вели мимо них выгуливать на задний двор, поросший лебедой.

Они презрительно глядели на старого, хворого, колченогого пса, не зная его жизни и не понимая, зачем он еще ковыляет на этом прекрасном белом свете.