Мудрец
Шрифт:
— Моя душа никогда не могла стать равной в этом твоей, — возразил Огерн.
— Но теперь она ближе ко мне, ибо под моим руководством ты постоянно растешь и меняешься, оставаясь в то же время все тем же славным, милым парнем, которого я выбрала, чтобы помочь Ломаллину в уничтожении Улагана, и послужить, таким образом, и мне. — Она наклонилась, чтобы еще раз поцеловать его. — Нет, я никогда не устану от тебя, Огерн, ведь в тебе неисчерпаемая глубина, пусть даже выявляю ее я.
— Ты создаешь ее!
Но она покачала головой:
— Душа растет в учении, а ты каждый день учишься у меня магии и узнаешь о том, как мир и Вселенная вращаются, развиваются и пенятся вокруг нас.
— И каждый день узнаю новую грань Рахани и новую любовную игру! — Огерн улыбнулся, рука его снова
Она вздохнула и опять схватила его за запястье.
— Я узнал, как нравиться богине, но откуда же во мне может открыться что-то новое для тебя?
— В тебе это есть и всегда было, ибо ты единственный из твоего поколения, рожденный одновременно и шаманом, и воином, — а тот, кто одновременно и шаман, и полководец, обязан видеть, что готовит грядущее, если его не изменить.
Огерн тяжко вздохнул:
— Должны ли мы думать о мире?
— Уже пять веков я прошу тебя заняться этим, — сказала она с упреком, встала, собрала свои воздушные одеяния, набросила Огерну на чресла набедренную повязку. — Пойдем и увидим мир таким, какой он есть и каким он может стать.
Он пошел за Рахани к краю обрыва. Он знал, что это не настоящее, отчаянно говоря самому себе, что то, что у него перед глазами, не более чем иллюзия. Он не знал, где они с Рахани жили, и начал понимать, что это место — не мир мечты, не царство снов, вроде шаманских, не пристанище для души, — мир, который она решила показать ему сейчас, был самым настоящим.
— Посмотри на облака, — сказала Рахани. Огерн посмотрел и увидел, что туман вьется и сгущается. Движение захватило его; зрение потеряло остроту, и Огерн мог видеть лишь серые, невыразительные, бесформенные переливы. Потом туман начал редеть, проясняться, сначала в середине образовалась дыра, становясь все шире и шире.
Он увидел лицо незнакомца с черными волосами, подвязанными красной лентой, черными усами, коротко остриженной черной бородой. Он поднимает копье, потрясает им, его глаза блестят, рот открывается в крике. Он уменьшается, и скоро Огерн видит, что ниже пояса он — лошадь! Вместо шеи и головы у этой лошади человеческий торс, руки и голова человека! И он не один — по мере того, как он уменьшается, появляются один за другим такие же, все полу люди-полукони, все потрясают копьями или луками и кричат! Они становятся все меньше и меньше, и скоро Огерн видит еще больше таких же — и еще, и еще! В конце концов они так уменьшаются, что кажутся полем, вымощенным булыжником, тянущимся во все стороны, куда только можно дотянуться взором.
— Сколько их? — в ужасе шепчет Огерн.
— Более тридцати тысяч, — тихо отвечает Рахани. Огерн потрясенно смотрит.
Он никогда не видел, чтобы собралось так много народа, даже никогда не слышал о таком!
— Как?
— Как они собрались в таком количестве? — Рахани поджимает губы. — Когда их было мало и они голодали, к ним пришел Боленкар и показал одному племени, как можно раздобыть еды, уничтожив другое племя, забрав все их припасы и оружие, убив самых лучших в благодарственную жертву Боленкару. Он дал вождям оружие улинов, они сделали такое же из бронзы, признали его своим богом и стали ему поклоняться. Он приказал им идти дальше и завоевывать всех, кого они повстречают, насиловать захваченных женщин, и кентавров, и людей снова и снова, чтобы те приносили детей и воспитывали их для кровавой работы. Еще он приказал им брать столько жен, сколько они пожелают, чтобы те производили как можно больше потомства, а если жена умрет при родах или из-за того, что ее несчастное тело истомится, ну так что ж? Женщина ничего не значила для Боленкара.
И Огерн содрогнулся от воспоминаний. Когда-то улинов было много-много, но самым жестоким и гнусным из них был Улаган.
Когда Творец создал новые, молодые расы, Улаган, взревновав, собрал войско улинов, чтобы мучить, порабощать, истреблять людей, эльфов, гномов и все остальное. Ломаллин в бешенстве собрал всех возмущенных жестокостями Улагана, и между улинами разразилась война, в которой погибли почти все, ибо, пусть улины и не умирали от старости или болезней, их можно было умертвить, и их умертвляли: они сами сражали друг друга. Его армия редела,
Кентавры начали двигаться. На скаку они еще больше уменьшились, и скоро вся армия стала лишь складкой на карте гор и рек, отделявших огромную страну на юге. К этой стране плыла складка, которая была армией кентавров, будто бурей гнало барашки по воде, двигавшейся со скоростью бегущих лошадей, а не медленным шагом пешехода. На юг мчались барашки, пока не добежали до темной области, где будто была глубже вода. Волнение усилилось, оно росло и росло, обратившись в два столкнувшихся войска, и разрослось еще сильнее, и Огерн воочию увидел обе стороны. Кентавры бились со смуглокожими людьми с каменными взорами, людьми, сражавшимися на запряженных лошадьми колесницах двусторонними топорами и мечами.
— Ваньяры! — признал Огерн старых врагов. — Те, что стали почитать Улагана как бога!
— А теперь и его сына Боленкара, — серьезно сказала Рахани.
Улаган взрастил собственных полководцев. Он насиловал человеческих женщин. Беременея, несчастные раздувались так, что чуть не лопались, и умирали, принося гигантских детей — полулюдей-полулинов — ульгарлов, старейшим и гнуснейшим из коих был Боленкар. Первый из них и самый одинокий, он ненавидел и чтил своего отца — чтил, как всякий сын будет чтить сильного и влиятельного отца; ненавидел за жестокость и потому, что он навлек на него злобу других улинов, презиравших Боленкара за то, что он выродок. Теперь злоба и обида нашли выход, направив человека на человека, войско на войско, а вынужденное почитание отца и вечная и тщетная жажда признания нашли выход в продолжении деяний Улагана по уничтожению молодых рас через их науськивание друг на друга. Но Боленкар также приказал ваньярам родить как можно больше детей, и две столкнувшиеся силы были практически равны друг другу по численности.
Кентавры все же одолели ваньяров, поскольку колесницам было не сравниться в быстроте и маневренности с мощными лошадиными телами. Колесницы разъехались в разные стороны, оставив на поле брани тысячи мертвых и умирающих. Те из уцелевших, кому удалось добраться до дому, похватали свои семьи и бежали дальше. Они донесли весть о поражении до сородичей, и другие семьи собирались и бежали, оставляя за спиной прикрытие из ваньяров, которые бились, отступали и гибли, пока остальные не спаслись, не попали в рабство или не погибли. Тогда те из прикрытия, кто остался в живых, повернулись и тоже бежали, а кентавры забрали их жилища и их рабов и занялись тем, что стали выслеживать многочисленные стада, которые были источником жизни ваньяров и остатки которых могли теперь дать начало новым стадам.
Ибо ваньяры пришли с обширных степей на западе и юге — но не на востоке, потому что те земли были захвачены другими племенами кентавров, которые нападали на людей, что были слабее их, грабили их, убивали, жгли и порабощали; они шли в набеги с именем подвигшего их на завоевания божества — Боленкара. Огерн ошеломленно наблюдал, как сдаются и подвергаются разграблениям роскошные города юга, как реками течет кровь. Ваньяры шли дальше, оставляя роскошные города опустошенными. Города рассыпались в прах, зарастали непроходимыми лесами.