Мучин крест
Шрифт:
Вроде не шутит, взгляд серьёзный. Или намекает на что? Руки в карманах
сжались в кулаки:
– Твоё какое дело?
– Так ведь жалко мне вас, места себе не находите.
– Ты, Евдокия, знай - курей да свиней корми, а в своих делах я сам разберусь!
– Револьвертом?
– несмотря на полуденную жару, почудилось, будто всего обдало холодом - «откуда она знает?», - Такие дела оружием не делаются, Григорий Павлович!
– Да пошла ты!..
Уже находясь на крыльце дома, услышал:
– Я зла не держу. Ежели что, подходите, завсегда подмогну...
Тяжелее ночных кошмаров о войне, терзавших
Каждый вечер перед сном, сидя на кровати, Гриша долго крутил барабан револьвера о предплечье. Устремив пустой взгляд в никуда, отставной прапорщик рисовал в своём воображении картины страшной мести. Вот поздним вечером, дождавшись молодожёнов с прогулки, он хладнокровно убивает их на пороге собственного дома. Бах! Бах! Два выстрела - в упор. А вот, ворвавшись ночью в их комнату, застает в исподнем в постели и стреляет, стреляет, стреляет!.. Стреляет до тех пор, пока не закончатся патроны в барабане, а курок не начнет щёлкать вхолостую, как в той безумной атаке…
Курва! Курва, мать ее...
Ишь, проходит мимо под ручку с Кешкой, не замечает, глаза отводит! А ведь какие слова жаркие говорила, когда на войну провожала: и люблю, и жить без тебя, миленький, не смогу... Баба гулящая!
Да, гулящая!
Одно слово - баба! Бабам верить нельзя!..
Хотя Евдокия - тоже баба. А про нее странные вещи говорят. Мол, словом тайным владеет, креста на теле не носит и всякое может.
Мать Григория от этих слухов всегда отмахивалась: Евдокия работящая, и семье вреда от неё нет и не было. А то, что в церковь по воскресеньям не ходит, так это оттого, что работы по хозяйству невпроворот. Наговаривают люди...
Поначалу Григорий и сам так думал. Двадцатый век: паровозы, телеграф, аэропланы, а суеверия - средневековые... А вот теперь, после давешнего разговора всякое в голову лезет. Вдруг не наговаривают? Отчего-то люди её невзлюбили...
Да ну её, взбредёт же в голову!
Настя.
Григорий прекратил хрустеть барабаном, сунул наган под матрац - нужно поспать. Только сон не шёл. Белые ночи, белая луна.
Гриша встал, задёрнул тяжёлые бархатные шторы, в комнате стало темней. Прошёл, наверное, час. Может, и два. Теперь не давал покоя интимный мужской физиологический процесс: когда-то в среде молодёжи гуляла тетрадь ссыльного социалиста Залевского с пародиями на восточные сказки, где особой изюминкой в его похабных рассказах были такие слова как «перси», «нефритовый стержень» и что-то про «бутон прекрасного цветка». Когда на молодёжных вечеринках студенты вслух это читали, гимназистки густо краснели, смущались и фыркали. Тем не менее, слушали, с плохо скрываемым интересом. Позже, говорят, церковь предала этого Залевского анафеме, но социалист только радовался: его рукопись студенты стали размножать и распространять с куда большим рвением. Даже в семинарию одна такая тетрадь попала.
Вот этот самый «нефритовый стержень» при воспоминании о Настиных «персях» и не давал покоя. А уж то, что обильный нектар с бутона сейчас - возможно даже в сию минуту, своим осиным жалом снимает Иннокентий - попросту ввергало в бешенство.
Под утро он заснул, но вышло только хуже.
Мука-мучение: опять эти картинки с противогазами! Кажется, Настю в противогазе увидел: она
Вот ведь бесовщина...
Проснувшись, Григорий долго лежал с открытыми глазами. Затем натянул брюки, откинул портьеру в сторону и вымахнул в окно. Встал босиком посреди двора, наслаждаясь ночной прохладой.
У ворот громыхнул тяжелой цепью пёс, приветливо замахал хвостом.
– Не спится, Григорий Павлович?
От неожиданности Гриша вздрогнул - в раскрытое окно на него пристально смотрела Евдокия.
– Жалко мне вас, Гриша...
Ругаться не хотелось.
– Да, уснуть не могу, - молодой человек подошёл к окну кухарки, - отвык я от белых ночей.
– Ага, в Якутске оно завсегда так, летом-то.
– В Петербурге летом так же.
– Да? Вот ведь чудные дела, это ж где Питербурх, а где ж мы!
Гриша смутно понимал, что Евдокия от него не любовных утех ждет, а действительно хочет помочь. Только от этой помощи тоже веяло чем-то люто страшным и жутким. Но разве его собственные мысли менее страшны?
– Что ты мне хотела сказать?
Григорий понял, зачем он выскочил в окно - он решился! Евдокия, кажется, только того и ждала:
– Душе вашей помочь желаю, Григорий Павлович, ведь места себе не находите из-за этой...
– Каким образом помочь?
– А тем самым, о чём и вы мните, разве только по-другому... им страшнее будет. И горше.
Григорий понял, что Евдокия подразумевала под «тем самым», но вот «по-другому» - этого он никак не мог взять в толк.
– Объясни, - хрипло произнес отставной прапорщик.
– С револьвертом вас мигом на каторгу, - Евдокия понизила голос, - здесь по-другому надобны, штабы самому чистым остаться. Есть один человек, он поможет. Никто и ведать не будет!
Яд что ли грозит сварганить?
Григорий долгим взглядом посмотрел на большую щербатую луну, затем в глаза Евдокии. Глаза не лгали: ей доверять можно. И не яд сулил ее взгляд - месть куда более страшную.
– Убивца нанять нешто?
Глаза у кухарки стали сплошь чернющими, даже белков не видать. Но это видимо оттого, что долго на луну смотрел.
– Да вы что, хозяин! Полиция и это вмиг!
– Евдокия торопливо с придыханием зачастила.
– И так про вас уже всякое говорят, Настасью родители оберегают, чуть что в вашу сторону взгляды косые кладут. Случись что... нехитрое... сразу про вас вспомнют, Григорий Павлович. Я ж говорю - «по-другому».
– Ладно, как это «по-другому», не томи, Евдокия!
– Тот человек в Залоге живёт, к нему идти надобны. Никто и не догадается что к чему, не раз испытано. Да и не он это сделает, а другой.
– Кто это «другой»?
По коже поползли мурашки. Интонация, с которой Евдокия произнесли слово «другой», отметала всякие сомнения в том, что дело затевается нечистое, тёмное. Рука сама потянулась перекреститься, но он удержался. Все ж таки не зазря люди про неё всякое говорят. Белки глаз всё ещё не были различимы, будто чёрные стекляшки в глазницы вставлены. Гриша машинально посмотрел на луну, затем на белую шею кухарки - в глубокой прорези рубахи видны большие белые груди, креста и в самом деле нет.