Мстящие бесстрастно

Некрасова Наталия

— Ты ждешь Кайаля. Я ничем не могу помочь тебе. Я не знаю, придет ли он.

— Не надо. Расскажи о себе.

— Ну, что же… Я родом из Таргарина, как ты знаешь. У нас молодая глупая королева, при которой есть совет, именуемый Высокой Палатой. Наши короли — короли только по титулу. Может, это и хорошо. Мой отец сидит в Высокой Палате и решает дела Таргарина. Моя мать из семьи богатой и знатной, потому отец на ней и женился. Я старший сын в семье. И позор своей семьи, потому, что я не хочу заседать в Высокой Палате и решать дела государства. Потому, что мне хочется жить по своей воле. Стало быть, я бесполезен. Я пытался быть полезным. Я пытался стать богословом, но не смог. Слишком много вопросов, а богослов не должен задавать вопросы, он должен других отучать от вопросов. У вас с этим полегче, богов много, архушей до ужаса, в каждом монастыре

свое обучение, своя вера, как вы говорите, свой путь. Мне это нравится. Ведь к одной и той же горе можно прийти разными дорогами. Главное не дорога, а цель, ведь верно? А у нас если свернешь с дороги, так потом так огребешь… — Он взял рыбы. — Значит, богослова из меня не вышло. Стихи я пишу, музыку сочиняю, но какую-то, видно, не ту. Потому, что за нее не очень-то платили. Что ж, пошел я в военные. Связи у отца были, меня сразу же назначили лейтенантом, дав под начало мне, сопляку, боевых опытных солдат. Они были простолюдинами, а я — знатным. Потому я имел право погнать их в бой и положить их там всех по моей же дурости. Так и вышло. После чего я плюнул на все и удалился от света в монастырь. Но и там мне долго задержаться не пришлось. Мне кажется, я рожден для того, чтобы быть просто собой и нигде не задерживаться. Я не знаю, чего я ищу и найду ли вообще. Может, судьба у меня такая — искать и не найти. Может, я просто ищу свою дорогу к вершине? Но если я туда приду, не захочется ли мне пойти дальше и выше? Вот и все, Шахумай-эшхани.

— Ты говорил о женщине, которая похожа на меня.

— А, да. Силь. Она тоже из тех, кто нигде не может остановиться надолго. Я встретил ее зимой, в дороге. У нас зима куда холоднее вашей, снегу по горло, реки замерзают… Красиво. Ты никогда не увидишь здесь такого морозного солнца, такого голубоватого перламутрового дня, когда дыхание вырывается изо рта белым облаком, а солнце красное по краям, слабое, мглистое, висит над землей низко-низко… Ладно, вернемся к Силь. Она вместе со своим не то опекуном, не то охранником — не знаю, как вернее определить — ездила от города к городу и торговала тем же, что и ты. Всякими снадобьями, которые, конечно же, ни от чего не помогали, не подумай только, что я хочу тебя обидеть. Ты-то свое дело знаешь. Амулетиками всякими, приворотными зельями, женскими штучками для красоты — сурьмой, притираниями, маслами ароматными, пудрой, румянами да белилами… Словом, всякой ерундой. Они с Ирмаром приютили меня, замерзшего, в своем фургончике. Странная она женщина, эта Силь. Вроде бы из самых низов, а нет-нет да и мелькнет что-то такое…

— Какое?

— Понимаешь, я подозреваю, что она не та, за кого себя выдает. Умна — ладно, но, по-моему, она очень даже образованна и знает гораздо больше меня… Словом, я в нее влюбился, — он отпил еще вина, помолчал, глядя на огонек светильника. — А она предпочла мне наемника, которого подобрала как и меня, на дороге. Он был здорово ранен, лицо изуродовано. Они с Ирмаром выходили его, и он остался с ними. Его Дин зовут. Рыжий Дин… Хороший парень. Грубоват немного, но хороший парень. Мы даже подружились… Я не знаю, что они сейчас, как они. Пять лет не виделись. Вот и все.

— Тебе не хочется домой?

— Хочется, — просто ответил Хорни. — Хочется и не хочется. Я все время иду домой, но какими-то кругами. Я боюсь вернуться, Шахумай-эшхани. Здесь, вдалеке, я придумываю себе тех, кого знал и прекрасно знаю, что вернусь и увижу их совсем не такими. Более того, даже не такими, какими их оставил. Я боюсь потерять то, что я выдумал, эшхани.

— Ты все равно вернешься.

— Да, — пожал он плечами. — Я все равно когда-нибудь вернусь. Это так же верно, как и то, что все мы умрем. Не знаем только когда. Вот и я не знаю, когда я вернусь.

— Тебе есть куда возвращаться.

— А тебе есть, куда уйти.

— Что? Почему уйти? Мне незачем уходить! Я не хочу!

— Шахумай-эсо, — на сей раз он не стал избегать моего прозвания, — милая женщина, гордая, умная женщина, разве ты сама не понимаешь, что тебе здесь скоро не станет места?

— Вон, — коротко ответила я. Хорни поднялся, пожал плечами и ушел. А я так и просидела до утра одна. На улице пели, орали пьяными голосами, потом кто-то долго кричал "убивают", потом все стихло. Начало светать. Я не плакала. Странное чувство разворачивалось у меня в груди, словно проснувшаяся змея. Мне казалось, что я слышу далекую музыку, что меня куда-то тянет, как в детстве, когда я еще ничем не была связана и передо мной были открыты все

дороги. Это была неодолимая тоска — но не тяжкая, гнетущая, а какая-то летящая. Так бывает, когда отступает отчаяние после чьей-то смерти и понимаешь, что еще можно и есть ради чего жить. Странно, что это снизошло на меня именно сейчас. Ведь никто еще не умер. Ведь Кайаль еще ничего такого мне не сказал… Я нашла ему тысячу оправданий и убедила себя в том, что он еще придет, ну, днем придет, что все будет как прежде…

Я жила в доме моей матери, в квартале ткачей, над которым было простерто крыло Таруш. И на руке я носила серебряный браслет-змею женщин нашего клана. Но все чаще я оставалась в своей лавке близ рыночной площади, там, где была ничья власть. Где люди носили имена давно забытых кланов, а то и не имели клана вообще. От моей лавки до кузницы, которой владел Кайаль, было не так уж и далеко. И вот, оставив поутру дела Кхеву и Оемаи, я вымылась, натерлась ароматным маслом, подвела глаза, брови и губы, что на мой взгляд все равно не могло мне помочь — мне всегда не нравилось мое лицо — надела лучшие украшения и то самое платье из алого шелка, которое так любил Кайаль и, спрятав в волосах длинную граненую булавку-стилет, отправилась к своему другу, пока утро еще было нежным. С моря дул тугой веселый ветер. Цвели сады, и Араугуд пах не рыбой, кожей, дегтем и дымом, а тонким ароматом весны. Город был бел, как никогда, белый мой Араугуд. Я слышала грубовато-восхищенные возгласы мне вслед, видела слишком блестящие взгляды мужчин и завистливые — женщин, слышала ворчание старух и визгливую ругань торговок, но мне было все равно — я шла к Кайалю.

Он работал над серебряным браслетом, судя по узору, для какой-то женщины из клана Мархук. Длинные волосы перехвачены надо лбом и закинуты за уши, лицо сосредоточенное, даже язык высунул. Я подошла тихо, как кошка, и незаметно остановилась у него за спиной. Эсо тотчас же обернулся, учуяв меня. Оружия при нем не было, но я знала, что Кайаль сам был страшным, смертоносным оружием. Взгляд его заметался, но опустить глаза он не смог. Он не прятал свою вину.

— Я ждала, — тихо сказала я. — Что-то случилось?

Он, наконец, опустил голову. Потом снова посмотрел мне в лицо.

— Я не знаю, — почти прошептал он. — Шахумай, я больше не могу. Мне нужно некоторое время побыть без тебя. Я не знаю, что происходит.

У меня упало сердце.

— Ты хочешь сказать, что я не нужна тебе больше? — какой жалкий, какой чужой был у меня голос…

— Нет, не это. Но что-то изменилось. Я не знаю…

Я брела по улицам и не видела улиц. Все было где-то, все было чужое. Я оторвалась от жизни как лист от ветви. Я куда-то падаю…

А на другой день пришел невольничий корабль. Не бог весть какое событие. Но я никогда не забуду его. Кайаль тогда сам пришел ко мне, долго извинялся, сказал, что, может, нам наоборот надо больше бывать вместе, я обрадовалась. Мы пошли вместе к порту, смотреть на корабли как в детстве. С таргаринского корабля как раз перевозили на лодках товар — невольников. Их было около трех десятков молодых женщин и мужчин, все северяне. Наверное, эти люди были рождены свободными или в их краях не было рабов, потому, что у них были лица и глаза тех, кто либо не может смириться с неволей, либо совершенно отчаялся. Несмирившиеся были в цепях, остальные шли сами по себе и не пытались уже бежать. У всех их волосы были обрезаны. Я понимала их тоску только разумом, но не сердцем. У нас в Эшхарине невольники не были редкостью. Но это в основном были бедняки либо разорившиеся, лишенные клана люди, которые сами продавали себя в неволю или лишние дети из бедных семей. Через десять лет они вольны были уйти, но обычно оставались у хозяев до самой смерти, поскольку там был стол и кров. Моя Оемаи была мне как подруга, я никогда не помыкала ей и по глупости своей считала, что все хозяева такие. А этих невольников продавали навечно.

Лодки причаливали одна за другой, таргаринские моряки сгоняли их в кучу прежде, чем увести в дом купца, где их вымоют и приоденут, чтобы в лучшем виде завтра представить на рынке. Вот там-то Кайаль и увидел эту девушку. Она была совсем не похожа на меня — маленькая, крепкая, светловолосая, румяная даже после долгого и тяжелого путешествия в трюме корабля. Я заметила, как смотрел на нее Кайаль, но подумала тогда — вернее, убедила себя в том, что ему просто любопытно посмотреть. А назавтра я узнала, что он купил ее. Он пришел ко мне и сказал об этом так, как эсо объявляют об убийстве.