Мсье Лекок

Габорио Эмиль

Лекок доходчиво и подробно объяснил папаше Абсенту, что тот должен делать. Уверенный, что папаша Абсент правильно его понял и все выполнит, он поднялся в свою каморку.

Вечер показался Лекоку очень долгим, ночь бесконечной, поскольку ему так и не удалось сомкнуть глаз.

Когда наступило утро, Лекок заметил, что узник уже проснулся и сидел на кровати. Вскоре он ловко спрыгнул на пол и принялся нервно ходить по камере. Вопреки обыкновению он был очень оживленным, отчаянно жестикулировал и порой повторял одно и то же:

– Какой крест, Господи!.. –

говорил он. – Какой крест!

«Хорошо! – думал Лекок. – Ты, мой мальчик, беспокоишься о записке, которую не получил… Терпение, терпение. Она попадет к тебе, только это будет моя записка…»

Наконец молодой полицейский услышал шум, предшествующий раздаче еды. Все ходили туда-сюда, сабо стучали по плитам, надзиратели кричали… Старые потрескавшиеся часы пробили одиннадцать часов. Подозреваемый запел:

Диоген!В твоем плаще я,Свободный и довольный…

Подозреваемый не закончил третьего куплета. Легкий шум от упавшего на плиты хлебного катыша заставил его замолчать.

Лекок, припав лицом к дыре, затаил дыхание и смотрел во все глаза. Он не терял из вида ни единого движения мужчины, ни одного вздрагивания, ни одного моргания глаз.

Май сначала посмотрел на окно, потом оглянулся вокруг, словно не мог объяснить появление хлебного катыша. И только через какое-то время он осмелился его поднять. Держа катыш на ладони, Май внимательно рассматривал его. На лице подозреваемого читалось глубокое изумление. Можно было поклясться, что он заинтригован.

Однако вскоре губы Мая расплылись в улыбке. Слегка пожав плечами, что можно было интерпретировать как: «Какой же я простак!», он быстро разломал хлебный катыш. Увидев миниатюрный рулон бумаги, он удивился.

«Ах!.. – думал растерявшийся Лекок. – К чему все эти манеры?..»

Подозреваемый развернул записку и стал смотреть, нахмурив брови, на цифры, которые, казалось, ни о чем ему не говорили. И вдруг он бросился к двери камеры и, стуча по ней кулаками, закричал:

– Сюда!.. Надзиратель!.. Сюда!..

Прибежал надзиратель. Лекок слышал его шаги в коридоре.

– Что вы хотите? – спросил надзиратель через окошечко.

– Я хочу поговорить со следователем.

– Хорошо!.. Его предупредят.

– Немедленно. Я хочу сделать признание.

– Сейчас к нему пошлют.

Лекок не стал дальше слушать. Он стремительно сбежал по крутой лестнице, ведущей в каморку, и со всех ног помчался во Дворец правосудия, чтобы рассказать господину Семюлле о случившемся.

«Что это означает? – думал он. – Неужели близка развязка?.. С уверенностью можно сказать только одно: моя записка никак не повлияла на решимость подозреваемого. Он мог ее расшифровать только с помощью книги. Но он до нее не дотрагивался, не читал».

Господин Семюлле был изумлен не меньше, чем молодой полицейский. Они, оба обеспокоенные, поспешно отправились в тюрьму в сопровождении секретаря, этой неизбежной

тени следователя. Дойдя до конца галереи, они встретили директора тюрьмы, которого это главное слово – признание – привело в веселое настроение. Славный чиновник, несомненно, хотел высказать свое мнение, но следователь оборвал его:

– Я все знаю, – сказал господин Семюлле. – И я пришел…

Дойдя до узкого коридора, в который выходили двери одиночных камер, Лекок ускорил шаг, обогнав следователя, директора тюрьмы и секретаря. Он говорил себе, что, подойдя на цыпочках к камере, возможно, застигнет подозреваемого в момент, когда тот будет расшифровывать записку. В любом случае у него будет время, чтобы взглянуть, что делается в камере.

Май сидел за столом, обхватив голову руками. Услышав скрежет засовов, которые открыл сам директор тюрьмы, он резко вскочил, пригладил волосы и почтительно замер, ожидая, когда к нему обратятся.

– Вы посылали за мной? – спросил следователь.

– Да, сударь.

– Как вы сказали, вы хотите сделать признание.

– Мне необходимо сказать вам нечто важное.

– Хорошо! Эти господа сейчас выйдут…

Господин Семюлле уже обернулся к Лекоку и директору тюрьмы, чтобы попросить оставить его наедине с подозреваемым, как тот слабым жестом остановил его.

– Не стоит, – произнес он. – Напротив, я буду рад говорить в их присутствии.

– Тогда говорите.

Май не заставил просить себя дважды. Он повернулся в три четверти, выпятил грудь, закинул голову назад, как это делал всегда с самого начала следствия, когда собирался продемонстрировать свое красноречие.

– Я хочу сказать вам, господа, – начал подозреваемый, – что я очень честный человек. Ведь по ремеслу нельзя судить, не так ли? Можно зазывать публику, приглашая ее посмотреть диковинки, и в то же время иметь сердце и честь…

– О!.. Избавьте нас от ваших рассуждений.

– Как вам угодно, сударь… Я повинуюсь. Тогда, если коротко, вот небольшая записка, которую мне бросили в окно. Там стоят цифры, которые, вероятно, что-то означают, но я напрасно старался понять. Я совершенно растерян…

Подозреваемый протянул следователю записку, зашифрованную Лекоком, и добавил, когда господин Семюлле взял ее в руки:

– Она была спрятана в хлебном катыше.

Столь жестокий, неожиданный, непредсказуемый удар ошеломил всех присутствующих. Однако заключенный, словно не замечая эффекта, произведенного своими словами, продолжал:

– Я полагаю, что тот, кто бросил мне записку, просто ошибся окном. Я знаю, что очень плохо выдавать тюремного товарища. Это подло, он может попасть в крайне затруднительное положение… Однако нужно быть чрезвычайно осмотрительным, особенно если тебя, как, например, меня, обвиняют в убийстве и когда тебе грозят серьезные неприятности.

И подозреваемый провел ребром ладони по шее. Этот многозначительный жест наглядно продемонстрировал, что он имел в виду под словом «неприятности».

– А ведь я невиновен, – прошептал он.