Мозг-гигант
Шрифт:
— Интересно, а? — до сознания распростертого на столе в каталептической спазме человека снова дошел голос одного из врачей; другой голос подтвердил:
— Да, изумительно. Почти классический случай. На редкость мобильное воображение.
— Вот это-то меня и поражает. В обычных случаях такой паренек был бы обречен на гибель! Психика бы не выдержала!
— А может, она и не выдержала! Почем мы знаем? Может, он на время и сошел с ума, а никто этого просто не заметил. Ведь во время войны было великое множество психиатров-ослов!
— Возможно. Но посмотрите, его образное
— И я не жду. Во всяком случае, мы получили все, что требовалось. Давайте отпустим его. Только осторожнее с реостатами!
Проектор затих. Призрачные пальцы, виртуозно бегавшие по клавиатуре мозга, постепенно перешли от бурного фортиссимо к мягкому пианиссимо. Сначала стих трепет грудобрюшной преграды, потом прекратился торопливый стук чужого пульса в сердце. Расширились освобожденные легкие, дрожь пробежала по всему телу — так вздрагивает ледяной покров на весенней реке, и наконец дух человеческий освободился из плена.
Медленно усиливался свет, как в кинотеатре после сеанса. Моргая, вглядывался пациент в черты человека, склонившегося над его ложем и щупавшего ему пульс. Это был Бонди. Меллич стоял в ногах, спиной к пациенту, и, кажется, следил за каким-то прибором. От прибора исходил звук, какой издают телетайпы. Сбрасывая ноги со стола, Ли проговорил:
— Щупать мне пульс незачем. Здоровье мое в порядке.
Но в тот же миг почувствовал, что говорит не то. В голове мутилось, пот струился по всему телу. Ощущая сильную дурноту и слабость, он покачнулся, спрятал лицо в ладонях, пытался удержать равновесие, стряхнуть с себя состояние транса…
— Простите, — вымолвил он, — мне что-то нехорошо.
Снова открыв глаза, он увидел совсем рядом обоих врачей. Они глядели на него сверху вниз с ничего не говорящими профессиональными улыбками. Ли почувствовал, как в нем поднимается волна резкой антипатии к этим людям; уж очень часто, слишком часто видел он такие улыбочки. По-видимому, они составляли неотъемлемую принадлежность врачебного оснащения, в особенности когда требовалось положить человека на операционный стол или, того хуже, отправить в сумасшедший дом. Инстинкт подсказывал, что надвигается новая опасность и что теперь самое важное — как можно убедительнее показать себя предельно выдержанным и уравновешенным человеком.
— Большое вам спасибо, доктор Ли! — На сей раз первым заговорил Меллич. — Мы знали наперед, что это испытание окажется для вас полезным, хоть оно и стоило вам изрядного напряжения. Во времена Зигмунда Фрейда для полного, всестороннего исследования психики требовалось не менее трех лет. Мы же достигли примерно тех же результатов всего за несколько часов. Не правда ли, успех немалый?
— Колоссальный, — сухо отозвался Ли, ища взглядом Бонди. Он уже знал здешний порядок: теперь наступила очередь Бонди нанести следующий удар. Так и случилось. О, как противна, как отвратительна ему эта лживая сердечность тона!
— Доктор Ли, — заговорил тот, — мы вынуждены сообщить вам нечто весьма огорчительное. Ваша проверка… понимаете, она дала отрицательные результаты. Вы ее не выдержали.
— Чего
Снова пришла очередь Меллича.
— Доктор Ли, между коллегами уместна полная откровенность. Как ученый, вы нас поймете. Прежде всего решение выносим не мы; нам поручена только проверка по заданию и программе «мозга». Как вы знаете, «мозг» — самая совершенная машина в мире. Все его функции, все его существование целиком зависят от умения и лояльности работников штаба, то есть тех людей, которые обслуживают «мозг». Его огромная стоимость — три миллиарда долларов — и выдающееся значение для обороны страны оправдывают те чрезвычайные меры, какие мы вынуждены принимать для его охраны.
— Не понимаю, о чем вы говорите.
— Пожалуйста, только не обижайтесь, — опять вмешался Бонди, — тут дело не в вашей личности, а в таблице ваших чувственных реакций. Она показывает: у вас выработался известный антагонизм к технике, что является следствием военного опыта и детских переживаний. Это всего лишь потенциальный антагонизм, он ограничен у вас областью подсознания. Но даже возможность возмущения подсознательной области у сотрудника «мозга» должна быть заранее исключена. Мы прекрасно понимаем желание доктора Скривена воспользоваться вашей драгоценной научной помощью, но…
— Понимаю! — прервал его Ли. — Но… вы почувствовали бы себя лучше, если бы я со следующим же самолетом отправился назад, в Австралию. Верно?
Голова его склонилась под этим последним ударом. Всего сутки назад понятие «мозг» было для него чем-то туманным, почти нереальным. А за это короткое время ему приоткрылся совершенно новый мир потрясающих откровений, мир, обладающий магнетически притягательной силой благодаря невиданным возможностям исследования. Его труд, достижения всей его жизни не могли дать науке тех результатов, какие он при помощи «мозга» получил бы здесь в течение считанных дней. А его вспыхнувшая любовь? Ведь и Уну Даль-борг он больше не увидит, если уйдет отсюда опороченным этой оценкой.
— Жаль, что вам пришлось попусту потратить на меня столько времени, — сказал он вслух. — Я отнюдь не убежден в правильности этого анализа, но, к сожалению, не могу доказать и обратного. Это все, надо полагать? И мне следует подумать об отъезде?
— Вот ваш паспорт, доктор Ли!
Машинально он взял протянутый ему доктором Бонди листок желтой бумаги. И уже приоткрыл дверь, когда услышал сзади резкий окрик:
— Доктор Ли! Одну минуту, пожалуйста!
Он вздрогнул и обернулся.
— Что еще?
— Почему вы не прочтете того, что написано у вас в паспорте?
Недоверчиво поглядел он на желтый листок. Какие новые истязания готовили ему эти господа? Потом, широко раскрыв от удивления глаза, стал читать: «Ли, Семпер Фиделис, возраст — 55 лет, потенциал мозговой коры — 119 %, чувствительность — 208 %, приспособляемость к людям — 95 %, служебная квалификация — 100 %…» Следовали прочие пункты, но он уж не мог читать дальше. Он тупо глядел на врачей, а те, с одинаково сияющими физиономиями, казались близнецами.