Мозаика чувств
Шрифт:
– Шейне рейне капурэ…
И Эльза тоже удивляла его:
– Знаешь, я думаю, то, что сделали нацисты с евреями не менее страшно для моего народа, чем для твоего. Это никогда не забудется. Каждый немецкий ребенок, подрастая, обязательно спросит отца: почему? И ответа не будет.
Вечера они проводили в «немецком углу» над широко сливавшимися Рейном и Мозелем, заказывали ароматный глинтвейн, о котором Феликс громко спрашивал, кошерный ли он, и с удовольствием замечал:
– Смотри, там, за тем столиком – мои соотечественники. Кажется, что их не стало меньше
Потом Феликс и Эльза, забыв обо всем, пели с остальным гостями нежную песню:
Meine Liebe, meine LiebeKomm zu mir, komm zu mir…А ночью, во флигеле, выделенном Эльзе обиженными родителями, он учил ее любви, целуя бледно-голубые «лорелейные» – так называл он их – глаза, ее не потерявшие упругость грудь и бедра, на которых еще оставались следы тюремных истязаний, и оба сливались воедино, как две полноводные реки там, за стенами дома…
Наконец, пришло время сказать ей:
– Я должен вернуться домой, мои дела здесь закончены. Осталось только одно, самое важное. Я люблю тебя, и ты осчастливишь меня, если поедешь вместе со мной в маленькую, не похожую ни на какую другую страну – Израиль, – голос его дрогнул. – Милая, не дай мне уехать одному!
Она засмеялась – впервые за много времени:
– Ты такой рыжий, разве можно тебе отказать?..
И обласкала его взглядом голубых лорелейных глаз…
– Теперь все, все! – воскликнул Леон, вызывающе глянув на соседей, которые, впрочем, уже давно отодвинулись от них подальше. – После этой фанфары будет знаменитая «Ода к радости», и в ней – «Обнимитесь, миллионы»!
Перед хором вышли двое мужчин и две женщины, и глубокий бас наполнил амфитеатр:
– О фройде!
– Что это? – испугалась Эльза, схватив руку сына, – Он сказал то самое… страшное – «фройнде» – друг.
– Нет, – улыбнулся сын, – это «фройде» – радость.
– Нет-нет, – потрясенно бормотала она, – это они! Они везде! – и согнувшись в три погибели, двинулась между рядами к выходу.
– Эльза! – оба пытались остановить ее.
Тут грянула «Ода к радости»:
Freude, schoner Gotterfunken,Tochter aus Elysium!Wir betreten feuertrunken,Himmlische, Dein Heiligtum…А Эльза бежала, припадая к земле, когда над ее головой скользил прожектор с главной тюремной вышки, кралась вдоль складов, где хранились обувь и одежда заключенных.
Seid umschlungen, Milionen! – призывал хор.
– А, вот оно – «Обнимитесь, миллионы!» – дрожа, шептала Эльза. – Для чего? Чтобы легче было нас истязать?
Diesen Kus der ganzen Welt!Bruder, uberm Sternenzeit,Muse ein lieber Vater Wohnen!Потом,
– Мама, мама! – Леон беспомощно склонился над ней, а Илья, вырвав ее содрогающееся тело из колючих ветвей, кинулся к машине «скорой помощи», стоящей поодаль, к человеку в белом халате, который стал массировать ее слабеющее сердце, затем, выругавшись по-русски, впрыснул Эльзе какую-то жидкость, отчего она вздрогнула и судорожно вздохнула.
– Вы вовремя, – сквозь зубы сказал санитар, – еще минута и…
– Мамочка! – подбежал потрясенный Леон.
Веки Эльзы дрогнули, и мир вокруг показался ей странным.
– Это я, – напомнил он сдавленным голосом.
– Да, – прошептали её измученные губы. – А как… симфония?
– Отлично, хотя я не дослушал ее до конца. Но и Бетховен не слышал Девятую. Он дирижировал, глядя на руки своего помощника. А когда все окончилось, стоял, усталый и погруженный в свою глухоту. Тогда одна из солисток повернула его лицом к публике, которая неистовствовала, аплодируя и ликуя. И Бетховен лишился чувств…
Эльза тронула его ладонь холодной рукой:
– Музыка… – весь твой мир.
– Нет, нет! – чуть не закричал Леон, унимая слезы. – Ты тоже в этом мире! – и у него вырвалось отчаянное. – Мама, не оставляй меня!
Какое-то острое воспоминание заставило ее улыбнуться:
– Ты… такой рыжий… как тебе отказать?.. – и обласкала его взглядом голубых лорелейных глаз.
Рина
Рано утром звонили родители, поздравляли, сообщили, что с тель-авивским театром «Гешер» ничего не вышло, поэтому денег нет, и они не смогут приехать на ее день рождения. Рина не очень огорчилась, ей не хотелось ничего затевать. Она и друзьям ничего не сказала о страшной дате – своем двадцатипятилетии, но по внезапному настойчивому стуку в дверь пришлось признать, что это секрет Полишинеля.
Она поразилась:
– Сарит!
– Я! – засмеялась гостья и протянула букет астр. – Ад меа вэ эсрим!
– Господи! – не слишком искренно удивилась Рина. – Я и забыла совсем.
– А мы не забыли! – засмеялась Сарит, показав на крохотного мальчика в коляске. – Правда, Таль?
– Зе! – подтвердил тот почти бежжубым ртом.
– Так он реагирует на все новое, – объяснила мать.
Рина взмолилась:
– Дай мне его подержать! Чудный, чудный! Глаза светлые как серебро.
– Скоро явится еще кое-кто из ансамбля! – продолжала ошеломлять ее гостья.
– Что ты! – испугалась та. – Чем же я буду всех угощать? У меня в доме ничего нет!
– Ну, насчет еды не волнуйся. Никто не придет с пустыми руками. Вот пример, – она вынула из-под коляски большую миску с салатом.
– Ах ты, умница! – обняла ее Рина. – Остаётся проблема: тут не совсем удобно.
– Не то слово! – лукаво вставила подруга. – Сплошные матрасы и одеяла на стенах! Ты что, спишь вертикально?