Моя
Шрифт:
— Я сам в ответе за свои решения, Киллиан. Я надел на неё кольцо, а значит, я в ответе.
— Ты больше ничего не должен Валери. Это не вернёт Хлою обратно…
— Скажешь ещё одно слово — хотя бы одно, блять, слово — о ней, и я разнесу тебе голову. Ты меня понял?
Киллиан смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешаны усталость, досада и что-то ещё, похожее на жалость. Затем он медленно качает головой, открывает дверь и выходит из машины.
— Понял, босс, — его голос доносится снаружи, плоский и безэмоциональный, прежде чем дверь захлопывается,
Пять
Сабина
Дни рождения — официально худший день в году. Вот, я сказала это вслух.
Ладно, пусть. Возможно, это несправедливое обобщение. Наверное, для большинства нормальных людей дни рождения — это праздник. Повод для счастья. Время оглянуться на прожитый год и загадать желания на следующие двенадцать месяцев.
Но для меня это всего лишь ежегодное, назойливое напоминание о том, что моя жизнь — пуста.
Неважно, что я стала на год старше. Я всё тот же отшельник, у которого нет ни друзей, ни партнёра, ни собаки, ни кошки — даже кактуса, чтобы о нём забыть.
Это напоминание о том, что я всё ещё снимаю квартиру размером с обувную коробку, что моя машине не менялась десять лет, и что я до сих пор считаю пакет чипсов со сметаной и луком и бокал дешёвого вина полноценным ужином. Это ещё один год, когда ни один живой человек — ни один — не отправит мне открытку, не позвонит и даже не напишет в мессенджере с дурацким стикером.
Всё это становится немного неловким и отдаёт болезненной, унылой поэтикой в духе Эмили Дикинсон, запертой на чердаке.
Поэтому, проснувшись и с ужасом уставившись на число в календаре своего телефона, я принимаю твёрдое решение — этот день рождения, именно в этом году, будет другим. Я приложу усилия. Я попробую посмотреть на всё с какой-то новой, светлой стороны. Я научусь наслаждаться своим собственным обществом. (А ещё я, наконец, записалась на пилатес, чтобы сбросить эти чёртовы семь килограммов, которые цепляются за бёдра, как назойливые поклонники.)
С этим новым, хрупким оптимизмом, после завтрака, состоящего из чёрного кофе и чувства вины, я отправляюсь в Forum Shops при «Цезарь Пэлас» и покупаю там облегающее коктейльное платье вишнёвого цвета с открытыми плечами, которое сидит на мне так, будто его нарисовали по моему силуэту. К нему — пару туфель-лодочек «Лабутен» с бриллиантовой пылью (будто одного платья было недостаточно для полного погружения в клише). Потом я позволяю себе ланч и «Мимозу» в одном из тех пафосных ресторанчиков, где салат стоит как половина моей аренды, и официально выжимаю свою кредитку до хруста.
В приподнятом, слегка головокружительном от шампанского настроении, я делаю последнюю остановку в своём любимом магазине интимных товаров — «Титти-Титти Бэнг-Бэнг». Я без тени стеснения признаюсь в своей слабости к высокотехнологичным помощникам для личных нужд. Честно говоря, в этом есть что-то освобождающее. Мне не нужно мучиться из-за неловких свиданий, разочаровываться в чьей-то неумелой ласке или переживать о болезнях, которые
Хозяйка заведения, Сторми (естественно), на прошлой неделе с гордостью объявила мне, что благодаря моему VIP-статусу я официально перепробовала весь ассортимент магазина.
Но это неправда.
Я ещё не добралась до новой коллекции фаллоимитаторов в форме мифических существ, которые томно разложены рядом с полкой фэнтезийной эротики. Я не готова к монстрам. В конце концов, даже у такой женщины, как я, должны быть свои границы.
После этого я возвращаюсь в свою крошечную квартирку-студию с видом на вечно мигающий Стрип и падаю в безвременный, тяжёлый сон часа на три, сжимая в руках свёрток с новым платьем, как будто это спасательный круг в бурном море одиночества.
Вечер наступает быстро и безжалостно, сбивая с толку своей внезапностью.
Потягивая свежеприготовленную «Мимозу» (на этот раз с персиковым нектаром, для разнообразия), я трачу целый час на свои волосы: обрабатываю несмываемым уходом, мою, сушу феном, наношу масло, а затем выпрямляю утюжком, пока мои чёрные, как смоль, пряди не превращаются в идеальную, струящуюся шёлковую завесу, ниспадающую на спину. Макияж я делаю сдержанно-сексуальный — smoky eyes, но не агрессивные, естественный румянец и nude на губах, — именно так, как учила меня мама, ещё когда я была подростком и тайком пользовалась её косметикой.
Да упокоится её душа.
Сейчас девять вечера, и пока зеркальная кабина лифта плавно спускает меня вниз, в вестибюль, я изучаю своё отражение в бесконечных отражениях.
Несмотря на весь этот шопинг, шампанское и гипертрофированное внимание к своей внешности, внутри снова поднимается знакомая, чёрная волна недовольства. Это то самое гнетущее чувство, когда понимаешь, что находишься не там, где должна была оказаться твоя жизнь в тридцать с чем-то лет.
Что где-то там, в этом огромном, безумном мире, для тебя должно быть предназначено что-то большее.
Что-то. Хоть что-нибудь.
Я резко встряхиваю головой, и пряди волос хлестко бьют по плечам. Философские муки подождут.
Мне просто нужно ещё выпить.
Шесть
Сабина
Лифт оглушительно звякает, и двери разъезжаются, впуская в кабину шумную, разгорячённую толпу пьяных участников мальчишника. Повсюду — крошечные пластиковые пенисы: торчат из волос, болтаются на шеях на чёрных шнурках, плавают в полупустых стаканах в качестве ледяной альтернативы.
Облако парфюма «Love Spell» от Victoria's Secret накрывает меня волной, когда я ловко обхожу двух девушек, которые с восторгом сравнивают только что сделанные в соседнем салоне татуировки. Обе смеются так истерично и беззаботно, что у одной из них капли слюны летят изо рта, не долетая до моих новых «Лабутен» всего на пару сантиметров.
Я успеваю мельком разглядеть свежие рисунки на их предплечьях: у блондинки — солонка с надписью «Shoop Shoop A-Doobie», у её подруги-брюнетки — перечница с подписью «Like Scoobie Doobie».