Моя
Шрифт:
Кровать односпальная, приставлена к стене, розовое одеяло смято — кто-то недавно в ней спал. Подушка у изножья разрезана в нескольких местах.
Хотя разум кричит «беги», я делаю шаг глубже в комнату.
Здесь тоже много фотографий в рамках, но на этот раз жена Астора — не единственный объект. Большинство снимков — красивая маленькая девочка с длинными белокурыми локонами.
Сердце колотится как сумасшедшее. Я беру одну из фотографий. Фарфоровая кожа, белокурые волосы, глаза цвета тёмного шоколада. Девочка — почти точная копия жены Астора,
Рамка выскальзывает из рук.
Дочь Астора.
Стекло разбивается об пол. Я бросаюсь вниз, собираю осколки, режу большой палец. Почти не чувствую боли.
Мысли несутся вскачь.
У Астора была тайная жена и теперь тайная дочь. Где она? И кто уничтожил её комнату?
Какие ещё секреты у этого мужчины?
Капля моей крови падает на фото. Я смахиваю её, сую палец в рот и быстро собираю разбитую рамку — явное доказательство моего вторжения.
С двумя пригоршнями осколков я вскакиваю, разворачиваюсь и выбегаю из комнаты, закрывая за собой дверь.
Движение за окном спальни привлекает взгляд.
Снаружи Астор стоит спиной к дому. На нём чёрная куртка с капюшоном, он стоит под проливным дождём, неподвижный, голова опущена. Один.
Я подхожу к окну и смотрю на него, заворожённая растущей загадкой этого человека. Каким-то образом я чувствую его боль.
Дождь хлещет по плечам. Он не замечает.
Гром гремит над головой. Он не замечает.
Медленно он опускается на колени, сгибается пополам и прячет лицо в ладонях. Его тело сотрясается от эмоций.
Он плачет.
Теперь я вижу, на что он смотрел.
Перед ним — два маленьких мемориала, окружённых десятками цветущих нарциссов. Один отмечен маленьким белым крестиком — явно новым. Другой — таким же розовым крестиком, потрёпанным и выцветшим.
Один — для жены, другой — для дочери.
Двадцать три
Дорогая Бабочка,
Моё сердце болит по тебе. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду.
Когда я закрываю глаза, я вижу тебя, слышу тебя, чувствую твой запах — ты навсегда отпечаталась на моей душе.
Но я не могу тебя видеть.
Я не могу тебя слышать.
Я не могу тебя чувствовать.
Я не могу тебя коснуться.
Отсутствие тебя ощущается в каждом дюйме этого дома, в пустоте моей души. В смерти, которая теперь живёт в моём теле, в ничто, ставшем такой же частью меня, как бьющееся сердце, в дыре, которая образовалась в тот миг, когда ты ушла.
В миг, когда я подвёл тебя.
В миг, когда я подвёл себя.
В
В миг, когда моя жизнь — какая бы она теперь ни была — определилась горем, сожалением и виной.
Я желаю, чтобы вместо тебя был я. О Боже, как я этого желаю.
Я не был готов попрощаться — так же, как не был готов сказать всё то, что должен был сказать.
Я никогда не прощу себя. Ни сейчас, ни когда-либо.
Зато теперь я полностью готов к своей смерти, к своей судьбе, к концу того, во что превратился я в тот миг, когда ты навсегда ушла из моей жизни.
Я приветствую смерть, потому что тогда боль наконец закончится.
Я скучаю по тебе больше, чем могут выразить слова.
Я страдаю сильнее, чем тысяча мечей.
Я люблю тебя, дорогая Бабочка.
Моя Бабочка.
Я люблю тебя,
я люблю тебя,
я люблю тебя.
Твой навсегда,
Астор
Двадцать четыре
Сабина
Между загадочной фотографией мёртвой жены Астора в моей спальне, разорённой детской и тем, как я видела, как Астор рыдает от горя под дождём, меня резко вернуло к реальности.
Это не сказка. Это не начало величайшей любовной истории всех времён. Это дом боли и смерти.
Найти способ выбраться — немедленно — теперь стало моей единственной целью. Мне плевать, насколько Астор привлекателен и насколько электрическим был наш поцелуй — здесь происходит что-то жуткое, и я не хочу в этом участвовать.
Я торопливо возвращаюсь в свою спальню, вываливаю осколки стекла и остатки фотографии его дочери в мусорку, маскирую их салфетками. Потом собираю те немногие вещи, которые у меня есть, и запихиваю их в холщовую сумку. У меня нет ни сумочки, ни денег, ни телефона, но сейчас об этом думать некогда. Нужно уходить. Инстинкты кричат об этом во весь голос.
Я бегу по коридору в противоположную сторону от той, где Астор сейчас переживает эмоциональный срыв под ливнем. Прохожу мимо кухни, библиотеки, медиа-комнаты и ещё одной закрытой двери. За ней женщина плачет.
Я останавливаюсь. Возвращаюсь назад.
Дверь приоткрыта — совсем чуть-чуть.
Хмурясь, я заглядываю внутрь.
Пришна ходит взад-вперёд рядом с кроватью, всхлипывая, бормоча что-то злобное в пустоту. Руки сжаты в кулаки, плечи сгорблены, шаги тяжёлые. Тело сотрясается, слова сливаются в бессвязный поток.