Моя Антония
Шрифт:
По сигналу Киркпатрика д'Арно распростерся над клавишами и заиграл какой-то веселый танец; его короткие шерстистые волосы взмокли от пота, поднятое кверху лицо лоснилось. Этакий сияющий африканский бог радости хмельная горячая кровь пульсировала в его жилах. Чуть только пары останавливались перевести дух или поменяться партнерами, как он тихо гудел:
– Кто там сзади ленится? Бьюсь об заклад, кто-нибудь из городских джентльменов. Ну-ка, девушки, покажите ему, что значит - пол горит под ногами!
Антония сначала, как видно, струхнула и через плечо О'Рэйли вопросительно поглядывала на Лену и Тину. У худенькой аккуратной Тины Содерболл были прелестные ножки со стройными щиколотками, и платья она носила очень короткие. Тина никогда за словом в карман не лезла и держалась
Д'Арно все играл, пока не появился его импресарио и не захлопнул крышку рояля. Перед уходом слепой показал нам золотые часы, отбивавшие каждый час, и кольцо с топазом, которое подарил ему какой-то русский дворянин поклонник негритянской музыки, услышав его игру в Новом Орлеане. В конце концов, постукивая по полу тростью, д'Арно ушел наверх, раскланявшись со всеми, кроткий и счастливый. Я возвращался домой с Антонией. Мы были так возбуждены, что и думать не могли о сне. Долго-долго стояли мы у ворот Харлингов, тихонько перешептываясь, пока холодный воздух не отрезвил нас.
8
И я, и дети Харлингов себя не помнили от радости и блаженства, когда на смену длинной зиме пришла весна. Целые дни мы проводили на нежарком еще солнце, помогая миссис Харлинг и Тони рыхлить землю, устраивать грядки, окапывать фруктовые деревья, подвязывать лозы, подстригать живую изгородь. Каждое утро, проснувшись, но еще лежа в постели, я слышал, как Тони распевает в саду. Когда зацвели яблони и вишни, мы бегали по саду, разыскивая новые птичьи гнезда, кидались комьями земли, играли в прятки с Ниной. А между тем лето, которому суждено было все переменить, приближалось с каждым днем. Когда дети растут, жизнь не стоит на месте даже в самых тихих, захолустных городках, а растут дети неизбежно, хочется им того или нет. Только их родители всегда об этом забывают.
Стоял, вероятно, июнь, потому что миссис Харлинг с Антонией заготавливали на зиму вишню, когда однажды утром я заглянул к ним сказать, что в городе появился танцевальный павильон. Я только что видел, как две подводы провезли со станции парусину и пестро раскрашенные шесты.
В тот же день на улицах Черного Ястреба я увидел трех веселых любопытных итальянцев и с ними статную черноволосую женщину с длинной золотой цепочкой для часов на шее и черным кружевным зонтиком. Итальянцы с особым интересом приглядывались к детям и незастроенным участкам. Когда я догнал их и заговорил, они отвечали очень любезно и охотно. Объяснили, что зимой работают в Канзас-Сити, а летом разъезжают по маленьким городам, разбивают свой павильон и дают уроки танцев. Когда дела начинают идти хуже, перебираются на новое место.
Танцевальный павильон поставили рядом с Датской прачечной на свободном участке, окруженном высокими, развесистыми тополями. Павильон напоминал карусель - по бокам открыт, на шестах полощутся веселые флаги. Не прошло и недели, как все тщеславные мамаши начали водить детей на уроки танцев. В три часа дня по дорожкам, ведущим к павильону, спешили девочки в белых платьях и мальчики в рубашках с круглыми воротниками по моде того времени. У входа их встречала миссис Ванни в неизменном бледно-лиловом платье, щедро украшенном черными кружевами, с внушительной золотой цепью на груди. Волосы у нее были зачесаны наверх, наподобие черной башни, укрепленной красными коралловыми гребнями. Улыбаясь, она обнажала два ряда крепких неровных желтых зубов. Младших учила танцам она сама, старших - ее муж, игравший на арфе.
Мамаши часто брали с собой рукоделье и во время урока сидели в тени навеса. Торговец воздушной кукурузой подкатывал ближе тележку, ставил ее под большим тополем и грелся
Супруги Ванни во всем соблюдали образцовый порядок, и каждый вечер танцы оканчивались точно в назначенный городскими властями час. Когда по знаку миссис Ванни арфист начинал наигрывать "Дом, милый дом", все в Черном Ястребе знали, что уже десять. По арфе можно было проверять часы так же спокойно, как по гудку паровозного депо.
Наконец-то молодым людям было куда пойти в длинные свободные летние вечера, когда супружеские пары, точно изваяния, сидят на своих верандах, а юношам и девушкам остается только слоняться взад-вперед по деревянным тротуарам - к северу, до самой прерии, к югу - до станции и обратно, мимо почты, мясной лавки, киоска с мороженым. Наконец появилось место, где девушки могли щегольнуть новыми платьями, где можно было громко смеяться, не боясь услышать в ответ осуждающее молчание. Молчание, которое, казалось, сочится из самой земли и повисает в темной листве кленов среди теней и летучих мышей. Теперь его нарушали легкомысленные звуки. Сперва раздавался глубокий рокот арфы мистера Ванни, серебристые трели рассыпались в пахнущей пылью ночной темноте, их подхватывали скрипки одна из них пела совсем как флейта. Они зазывали так лукаво, так соблазнительно, что ноги сами несли нас к павильону. И почему супруги Ванни не приезжали в Черный Ястреб прежде?
Этим летом танцы стали таким же общим увлечением, как в прошлом году катание на роликах. "Клуб игроков в покер" договорился, что по вторникам и пятницам в павильоне танцуют только они. В другие дни здесь могли танцевать все, кто внес плату за вход и вел себя прилично - служащие железной дороги, механики из паровозного депо, мальчишки - разносчики, мороженщик, работники с ближайших ферм, кому не трудно было добраться до города после работы.
Я не пропускал ни одной субботы. В эти дни павильон был открыт до полуночи. Парни съезжались со всех ферм, расположенных в восьми или десяти милях от города; приходили и все девушки-служанки - Антония, Лена, Тина, девушки из Датской прачечной со своими подругами. Не один я находил, что танцы здесь куда веселей, чем в других местах. Не пропускали суббот и молодые люди из "Клуба игроков в покер", они приходили в павильон попозже и кружились в вальсе с девушками-служанками, рискуя навлечь на себя гнев своих невест и общее осуждение.
9
Странное создалось положение в Черном Ястребе. Все молодые люди потянулись вдруг к свежим, здоровым девушкам, которые приехали в город на заработки. Чуть ли не каждой из них нужно было помочь отцу выпутаться из долгов или дать образование младшим детям.
Эти девушки росли в трудные времена, и самим им учиться не довелось. Однако, когда теперь я встречаю их "образованных" младших братьев и сестер, они кажутся мне далеко не столь интересными и содержательными, какими были девушки-служанки, приносившие ради них такие жертвы. Старших сестер, помогавших родителям распахивать целину, учила сама жизнь, их учила бедность, они многое почерпнули у матерей и бабок, души их, так же, как у Антонии, рано созрели, а восприятие обострилось из-за того, что все они еще детьми, покинув родину, переселились в незнакомую страну. За годы, прожитые в Черном Ястребе, я хорошо узнал многих девушек, находившихся в услужении, и о каждой из них могу припомнить что-нибудь необычное и занятное. Внешне они казались чуть ли не существами другой породы - работа на воздухе закалила их, а когда, пожив в городе, они преодолели первую робость, в них появились та живость и уверенность, что сразу отличали их от других жительниц Черного Ястреба.