Мой Уитмен

Чуковский Корней Иванович

Потому-то его стихи так часто кажутся стихами космонавта:

Я посещаю сады планет и смотрю, хороши ли плоды,Я смотрю на квинтильоны созревших и квинтильоны незрелых.

Характерна его любовь к астрономическим цифрам — к миллионам, квинтильонам, миллиардам:

Триллионы весен и зим мы уже давно истощили,Но в запасе у нас есть еще триллионы, и еще, и еще триллионы…Миллионы солнц в запасе у нас…Эта минута — она добралась до меня после миллиарда других, лучше ее нет ничего…

Миллион —

единица его измерений. Вот он смотрит на вас, но видит не вас, а ту цепь ваших потомков и предков, в которой вы — минутное звено. Спросите у него, который час, и он ответит: вечность. Я еще не встречал никого, кто бы так остро ощущал изменчивость, текучесть, бегучесть вещей, кто был бы так восприимчив к извечной динамике космоса.

Астрономия, небесная механика именно в пору юности Уитмена сделала огромные успехи в Америке. Первые обсерватории — в Цинциннати, в Филадельфии, в Кембридже — строились именно в сороковых и пятидесятых годах XIX века. Уитмен смолоду любил астрономию чуть ли не больше всех прочих наук. Не потому ли истины небесной механики часто у него превращались в стихи?

Нет ни на миг остановки, и не может быть остановки,Если бы я, и вы, и все миры, сколько есть, и всё, чтона них и под ними, снова в эту минуту свелись кбледной текучей туманности, это была быбезделица при нашем долгом пути,Мы вернулись бы снова сюда, где мы стоим сейчас,И отсюда пошли бы дальше, все дальше и дальше…Несколько квадрильонов веков, несколько октильеновкубических миль не задержат этой минуты,не заставят ее торопиться,Они — только часть, и все — только часть. Как далеко ни смотри, за твоею далью есть дали,Считай, сколько хочешь, — неисчислимы года.(«Песня о себе»)

Под наитием таких ощущений и создавал он единственную свою книгу «Листья травы».

Великие мысли пространства и времени теперь осеняют меня.Ими я буду себя измерять…Цветы у меня на шляпе — порождение тысячи веков…(«Песня о себе»)

Тем дороже ему эти цветы, что он осязательно чувствует, какие безмерности в них воплотились.

Сознавая и себя вовлеченным в этот вечный круговорот вещества, он чувствует у себя за спиной миллионы веков и бесконечную цепь доисторических предков, начиная с простейшей амебы:

Долго трудилась вселенная, чтобы создать меня…Вихри миров, кружась, носили мою колыбель…Сами звезды уступали мне место…Покуда я не вышел из матери, поколения направляли мой путь,Мой зародыш в веках не ленился, ничто не могло задержать его.(«Песня о себе»)

Такое живое чувство круговорота материи могло возникнуть лишь в середине XIX века, когда на мировоззрение передовой молодежи Старого и Нового Света стали властно влиять новейшие открытия геологии, биохимии, палеонтологии и других естественных наук, переживавших тогда бурный расцвет. Именно в эту эпоху естественные науки выдвинули и обосновали закон эволюции как единственный всеобъемлющий принцип научного постижения мира. Уитмен с его живым ощущением текучести, изменчивости всего существующего

не мог не найти в эволюционных теориях опоры для своих космических чувств. Глубина этих теорий оказалась недоступна ему, но их широта была прочувствована им до конца, ибо он и здесь, как везде, раньше всего поэт широты. Естественные науки пятидесятых — шестидесятых годов XIX века открыли человеку колоссально расширенный космос. Уолт Уитмен стал первым великим певцом этого нового космоса:

Ура позитивным наукам! да здравствуют точные опыты!Этот — математик, тот — геолог, тот работает скальпелем.Джентльмены! вам первый поклон и почет!(«Песня о себе»)

Его поэма «Этот перегной» есть подлинно научная поэма, где эмоционально пережита и прочувствована химическая трансформация материи. Если бы те ученые, которые повествовали о ней в своих книгах, — хотя бы Юстус Либих, автор «Химических писем», и Яков Молешот, автор «Круговорота жизни», столь популярные и в тогдашней России, — были одарены поэтическим талантом, они написали бы эту поэму именно так, как она написана Уитменом.

В этой поэме он говорит о миллионах умерших людей, для которых в течение тысячелетий земля является всепожирающим кладбищем:

Куда же ты девала эти трупы, земля?Этих пьяниц и жирных обжор, умиравших из рода в род?Куда же ты девала это тухлое мясо, эту вонючую жижу?Сегодня их не видно нигде, или, может быть, я ошибаюсь?Вот я проведу борозду моим плугом, я глубоко войду в землю лопатой и переверну верхний пласт,И под ним, я уверен, окажется смрадное мясо.Вглядитесь же в эту землю! рассмотрите ее хорошо!Может быть, каждая крупинка земли была когда-то частицей больного — и все же смотрите!Прерии покрыты весенней травой,И бесшумными взрывами всходят бобы на грядах,И нежные копья лука, пронзая воздух, пробиваются вверх.И каждая ветка яблонь усеяна гроздьями почек…И летняя зелень горда и невинна над этими пластами умерших.Какая химия!(«Этот перегной»)

Когда читаешь подобные стихотворения Уитмена, ясно видишь, что те популярно-научные книги, которые оказали такое большое влияние на идеологию наших «мыслящих реалистов» шестидесятых годов и раньше всего на их вождя и вдохновителя Писарева, были достаточно известны автору «Листьев травы».

Иногда в его стихах чувствуется даже привкус вульгарного материализма той бюхнеровской «Материи и силы», при помощи которой в романе Тургенева разночинец Базаров пытался приобщить к нигилизму старосветских русских «феодалов».

Идеи этой позитивной доктрины Уолт Уитмен перевел в область живых ощущений, часто поднимая их до высоких экстазов. Это выходило у него совершенно естественно, так как он был по своей духовной природе «космистом». «Широкие мысли пространства и времени» были с юности органически присущи ему.

Космизм Уолта Уитмена питался не только эволюционными теориями естественных наук того времени, но в равной степени, а пожалуй, и больше — идеалистической философией Гегеля, Шеллинга, Канта. Так же явственно слышатся в «Листьях травы» отголоски священных мистических книг древней Индии и современных ему трансцендентных учений Карлейля и Эмерсона. Преуменьшать или замалчивать эти влияния — значит сильно отклоняться от истины. Влияния эти сказываются на сотнях страниц. Вся поэзия Уитмена — от первого до последнего слова — проникнута благоговейным восторгом перед божественной гармонией вселенной.