Мой Super сосед
Шрифт:
С этими мыслями и засыпаю, удовлетворенно слушая тишину.
А утром тетя Катя обвиняет меня в проституции и совращении нормального мужика (кто бы мог подумать?).
С ноги открываю дверь парадной и спешу в новый день, где обязательно встречу Вовку. Ведь Лина рассказала, что он с парнями собирается сегодня в бильярдной.
* * *
В одиннадцать ноль-ноль ни Вовки, ни его компании нет. Я выбираю столик так, чтобы было видно и вход в зал,
Вожу вилкой по тарелке, выбирая из пасты грибы, и поглядываю то на часы, то на стеклянную дверь в ожидании Казимирова.
В двенадцать я начинаю паниковать, что Линка слила мне недостоверную информацию.
«Вовки нет, ты уверена, что он должен быть здесь?» — отправляю сообщение подруге.
«Кир, конечно, его там нет. В одиннадцать дня он еще, наверное, дрыхнет. Он там будет в одиннадцать НОЧИ».
Хочется побиться головой о стол.
«Не могла стразу так и сказать?»
В расстроенных чувствах быстро доедаю остатки пасты, допиваю чай и выбегаю из душного помещения.
Брожу по торговому центру, рассматривая витрины и мечтая поскорей устроиться на работу, чтобы покупать себе такую же красивую и дорогую одежду, как на манекенах.
Останавливаюсь перед эскалатором, ведущим на второй этаж, где расположен кинотеатр, и оглядываюсь вокруг в надежде, что Вовка все же бродит где-то рядом. Но нет, вокруг лишь одни незнакомцы.
Поднимаю голову вверх, где на рекламных экранах крутятся трейлеры фильмов, и уверено ступаю на железную ступень движущегося монстра. Всегда боюсь, что мои шнурки застрянут где-то между ступеньками, я грохнусь на пол и меня затянет в эту штуку, как в фильмах ужасов.
Я часто хожу в кино одна. Покупаю большое ведерко попкорна, сажусь где-то в конце зала и наслаждаюсь фильмом. Иногда, правда, сплю, а иногда с завистью и грустью смотрю на влюбленные парочки.
Часто в голову закрадываются мысли, что до конца жизни я так и останусь одна. Безответная любовь — страшная штука.
Вместо того чтобы смотреть на большой экран, пялюсь в телефон и обновляю ленту инстаграм. Пересматриваю фотки Вовы, замечая, что фото с девушкой на море, которое еще вчера было в его профиле, исчезло.
Это воодушевляет. Значит, он снова свободен и сегодня у меня есть все шансы.
О чем был фильм, я так и не поняла, слишком уж трепетало сердце от радостной новости. В своей голове я уже нарисовала радужные картины того, как вечером Вовка подвозит меня на своей черной Бэхе до дома, страстно целует и предлагает встречаться.
С этими мыслями медленно бреду в сторону дома, чтобы убить ещё немного времени. До одиннадцати осталось каких-то пять часов.
Улыбаюсь прохожим, не замечая ничего на своем пути, свечусь как лампочка и просто радуюсь теплому весеннему дню. Еще каких-то два месяца, сдача дипломной работы — и все! Свобода, новая жизнь, работа и даже, возможно, Вовка!
* * *
Еще
Тетя Катя два месяца писала обращения в ЖЭК по поводу этой лавки, и, наверное, кто-то сверху услышал ее молитвы. Или молитвы работников ЖЭКа, потому что достала она их уже знатно.
Прохожу мимо, пытаясь остаться незамеченной, и с интересом разглядываю мужчину: в меру подкачанный, с татухами на руках, в рваных джинсах и темно-синей футболке с надписью Tommy Hilfiger. Как-то сомневаюсь, что это работник ЖЭКа. Может, по какой-то депутатской программе выделили деньги на лавку и теперь этот самый депутат обхаживает соседку в надежде, что ее голос на выборах станет решающим?
Не зря же она даже пирожки свои вынесла. Которые, кстати, вкусно пахнут на весь двор, когда она их жарит.
Чувствую вибрацию телефона в кармане джинсов.
Смотрю на экран, никак не решаясь ответить.
Отец.
Биологический отец.
Родители развелись, когда мне было три. Папа был военным и часто мотался по командировкам, поэтому видела я его очень редко. А потом и вовсе переехал в другой город, и наше общение свелось к звонкам раз в месяц и встречам раз в год.
Сначала я скучала, плакала, просила маму отвезти меня к папе, а потом прошло…
Из любимого родного отца он превратился для меня в чужого человека. Единственный плюс в его существовании — подаренная квартира. И то здесь я бы поспорила.
— Да, — все же решаю ответить. Мало ли, может, он при смерти? Работа-то у него опасная. Следователь. Кажется. Или оперативник...
— Привет, как у тебя дела? — спрашивает так, словно ему и в самом деле интересно.
— Все ок.
— Ясно. А… а как учеба? Когда диплом?
— Скоро. — Сажусь прямо на ступеньки лестничного пролета между первым и вторым этажами и наблюдаю, как колышутся листья каштана за окном.
Повисло тягучее молчание. Мне все равно, я первой заводить разговор не собираюсь. А он, если хочет, может помолчать в трубку вместе со мной.
— А как на личном фронте? Парень есть? — с фальшивой бодростью спрашивает он.
— Нет.
— Ясно. А…
— Дима, я жива, здорова, все со мной нормально. Ничего не поменялось с августа, когда мы виделись в последний раз. Не нужно звонить, я не нуждаюсь в этой фальшивой заботе.
Да, я называю его по имени. Потому что отец у меня уже есть. И это не он.
— Кирюх, дочь, я…
— Не надо, — перебиваю его, сдерживая слезы, потому что, оказывается, до сих пор очень больно знать, что отцу ты не нужна. Что работа и солдаты, выстроенные в шеренгу перед ним по команде «смирно», важнее и дороже собственной дочери.