Мой шейх
Шрифт:
Я смотрел на женщину, столь же опасную, сколь и прекрасную, понимая, что в сердце нет ничего иного, кроме как братских чувств и желания вспомнить прошлое. Выпить крепкого кофе… и отбыть прочь, туда, где ждала единственная женщина, в руках которой даже сейчас билось моё сердце. Память словно стерла на песчаную пыль воспоминания, в которых я не раз и не два искал забытье или насыщение в руках Мадины. Кажется, мы были вместе все чаще и чаще в тот самый период, когда Газаль только начала подбираться к моему сердцу.
Мадина отбросила за плечо прядь
— Кемаль, мой лев пустыни, — дрогнувшим голосом произнесла она, дождавшись, когда мы останемся одни, без посторонних глаз. — Ты наполнил моё сердце радостью. Я боялась, ты так и не навестишь свою верную рабу.
— Мадина, — её последние слова отчего-то вызвали внутри глухое раздражение. — Прошло довольно много лет, после того как мой отец подарил тебе свободу и право быть членом семьи Аль Мактум. Ты больше не рабыня, и об этом полагается забыть.
— Как я могу быть свободна, если сердце давно в твоем плену, мой Кемаль? — в пронзительных черных глазах таяли воинственность и самобытность, уступая место тому, что я не хотел там видеть. А именно — раболепному поклонению и желанию, ради которого можно и не хранить собственное достоинство.
Внутри крепла пустота. Я смотрел на красавицу, готовую на все ради меня, и не испытывал ничего, кроме разочарования. Этой женщине дали не только свободу, но и права, о которых даже в столице мало кто осмелится мечтать. А внутри она так и осталась рабыней, готовой пасть к ногам мужчины.
Я ждал этого от утонченной и не столь храброй Газаль. Ждал, зная, что это едва ли не единственное, что сможет охладить мою страсть. Понятно теперь, почему поведение Мадины, которой Аллахом было суждено повелевать и не гнуться, вызвало острое желание тотчас же развернуться и уехать?
Я не смог сбежать от самого себя с Мадиной. И, наверное, мне это не удастся уже ни с кем.
— Это визит вежливости, Мади, — смотреть в покорные глаза красавицы было невыносимо, даже в некоторой мере отвратительно. — Я приехал справиться о том, как ты жила этот год. Выпить бедуинского чая с дороги. Мне не нужно сейчас твоё тело и ласки.
— Мой шейх, прошу, — губы Мадины дрогнули, она поспешно отвела взгляд, — возможно, за трапезой и беседой ты изменишь свое мнение и не накажешь безразличием свою верную рабу.
— Не смей вести такие речи. Ты не раба, избавляйся от этого слова.
— Я никогда бы не стала ничьей рабой, лучше смерть, — блеснули праведным гневом глаза Мадины, — но сердце решило иначе. Оно одерживает верх над моим рассудком и падает на колени перед тобой, Кемаль. Только ты знаешь меня такой, и никто и никогда больше этого не увидит.
— Сделай так, чтобы этого не видел я. Ты мне почти сестра. Поэтому я не желаю вести разговор в таком формате.
— В последнюю нашу встречу менее года назад все было иначе, — в холле было прохладно, европейское убранство странно
Не поменялось ничего. Просто тогда моя страсть и жажда обладать Газаль принимала чудовищные формы. После наших ночей Мадина скрывала следы поцелуев под платком и едва могла держаться в седле — я терял контроль и даже не стыдился этого. То, что она принимала за страсть, было лишь жаждой погасить огонь в крови.
Две темнокожие бедуинки с татуировками рабынь на висках как раз заканчивали подавать на стол в большой зале. Одна из девушек задержала свой взгляд на мне дольше, чем полагалось.
— Шармута! — ярость перекосила лицо Мадины, превратив её в чудовище.
Засвистел хлыст. Поперек обнаженного живота девушки заалела отметина от удара. Подавив окрик, рабыня прокусила губу и продолжила расставлять тарелки дрожащими руками. На беду, капля крови из прокушенной губы упала на белоснежный фарфор.
Я вовремя успел перехватить запястье Мадины, которая пришла в ярость, отнюдь не из-за оплошности рабыни. Не имея возможности ответить на мою холодность, она решила сорвать злость на бесправной прислуге.
— Оставь её. Если бы я желал увидеть экзекуцию, я бы остался в поселении.
Мадина отбросила хлыст. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, глаза яростно сверкали. Но перечить мне она бы не посмела даже при огромном желании.
— Пойди к целителю. Пусть обработает твои раны, — процедила сквозь зубы, проводив рабыню таким взглядом, что я не сомневался — её наказание еще впереди.
Жестокое обращение к рабам встречалось повсеместно. По иронии судьбы, от женщины, самой прошедшей этот пусть, было куда больше жестокости, чем от самого отъявленного надсмотрщика.
— Прошу к столу, Кемаль, — прогнулась в спине, подхватила с блюда финик. Мадина все еще не теряла надежду, что наш разговор окончится в постели. — Слышала, ты провел месяц в столице. Твои дела были успешны? Доходы приумножены?
— Как обычно, Мади. Расскажи о своём путешествии. Тебе понравилась Италия?
— Варвары, которые только прикрываются цивилизацией! — презрительно отозвалась Мадина. — А Венеция скоро сгниет. Хуже только Париж. Нет ничего прекраснее песков и нетронутой пустыни. Хотя не отрицаю, что с первыми дождями я все-таки вернусь в столицу. Кстати, ты наверняка знаешь последние новости?
— Расскажи, — я постарался абстрагироваться от всего, попивая чай. Благо светская беседа не раздражала так, как раболепие Мадины.
— Ты наверняка знаешь. Дочь твоего врага, Давуда Аль-Махаби, пропала. Приехала на день рождения эмирата, а утром нашли перебитую охрану. Почерк бедуинов. Неужто ты не слыхал? Наверняка весть о привилегированной пленнице первой достигла твоих ушей. И отец приезжал именно по этой причине, или же нет?