Мой самый-самый...
Шрифт:
Убирает руки, вбивая в меня тяжелый как кувалда взгляд.
– Лиза, мы же не ругаемся, да? Нет смысла говорить, если каждый будет думать только о том, что ОН прав.
– Не ругаемся, - соглашаюсь тихо, выдерживая пронизывающее выражение его глаз, кажущихся в густом полумраке почти черными, - Я слышу тебя, Саш...Пытаюсь...Надеюсь, ты меня тоже слышишь?
Муж медленно кивает и снова укладывается на бок, подперев щеку рукой. Повторяю за ним - ложусь напротив. Сашка ловит мою ладонь, переплетает наши пальцы, разглядывает их, чуть хмуря брови. Жду продолжения разговора, стараясь выровнять беспокойное дыхание и прислушиваясь к покалывающему
Мне тоже нужна эта пауза, как и ему. Мы так давно не пытались поговорить нормально, что это неимоверно выматывает. Словно ты потерял какой-то жизненно важный навык, долго им не пользуясь, а теперь пытаешься за один подход всё восстановить. Почти невыполнимая задача.
– Лиза, по поводу Домбая, - начинает Сашка хрипло, и я вижу, как дергается его кадык, - Это ведь наш дом. Наш! Мы вместе его строили. Мы...
– Саш, даже не начинай...- пытаюсь вырвать руку и сесть, но он не дает. Наоборот ближе к себе тянет, сжимая мою ладонь в кулаке.
– Лиза, дай сказать.
Поджимаю губы, выразительно выгибая бровь. У него в ответ по щекам желваки прокатываются, а в глазах появляется металлический блеск. Камень преткновения, я знаю, да.
– Ты обещала выслушать, - с упреком.
– Я слушаю.
Сверлим друг друга глазами, и он начинает опять.
– Лиза, я хочу, чтобы ты просто попробовала. Чего ты боишься?
– Я не боюсь, - перебиваю, но Сашка не обращает внимание, упрямо гнет свою линию дальше.
– Надя уедет, всё быстро забудется, - начинает говорить запальчиво, будто пытаясь вбить отрывистые слова мне прямо в мозг, - Ты устала от деревни, я понимаю, но мы ведь обсуждали это по дороге из аэропорта. Хочешь работать у Коца и ездить в командировки? Блять, ладно, давай. Я не хочу ограничивать тебя, хоть и этот мудак меня откровенно бесит. Но я проглочу. Просто вернись домой. Лиза, у нас все получится, но надо пробовать. Разговоры - это отлично. Но каждый день, когда ты за тысячу километров от меня, я чувствую, как теряю. Я...
– Саш, я не вернусь туда, - отвожу глаза, - Никогда не вернусь, не проси, пожалуйста. Я ведь говорила уже...
– Почему?
Молчу, ощущая, как во рту собирается горечь, а сердце начинает жарко тарахтеть. Этот вопрос "почему?" я себе и сама сейчас задаю, и ответы, которые нахожу внутри, жгутся на языке.
– Лиза, ты там каждую несчастную занавеску выбирала.
– Плевать мне на занавески.
– Там наши дети родились. Там...
– Саш, я знаю, что ты как дерево. Медленно пускаешь корни и потом очень крепко привязываешься. К делу, к месту, к людям. Я знаю, что для тебя твой дом - это что-то такое, что навсегда. И я люблю в тебе это, правда, люблю. И уважаю. И поэтому я напрямую никогда не требовала переехать, но...
Я сглатываю концентрированно горькую слюну, прежде чем продолжить. В груди всё дребезжит. Доставать это наружу очень тяжело.
– ...Но я ненавижу это место. Может ты прав, и я просто зацепилась за возможность уехать. Эгоистично, да. Но я не вернусь. Мне после переезда дышится легче, меня ничего не угнетает, а там я задыхалась уже, я не могла. Саш...
– ловлю его взгляд, - Ты ведь и сам это знаешь. Знаешь без меня. И дело не только в сплетнях этих, хотя и в них конечно ничего хорошего. Когда пытаешься забыть пережитый кошмар, а буквально каждый встречный тебе напоминает, изображает участие, спрашивает, как же так произошло, и, не успеваешь отвернуться, разносит
Судорожно всхлипываю, проваливаясь в воспоминания и резко выплывая из них усилием воли. Поднимаю на Сашку заблестевший, раненый взгляд. Он внимательно за мной наблюдает. Тоже незащищенный весь какой-то, голый.
– Ты ведь не про Тишакову сейчас, - не спрашивает, утверждает глухо.
Вокруг словно воздух, нагреваясь, густеет. Колючим жаром обдает.
– Нет, - признаюсь беззвучно, едва шевеля губами.
У Сашки по лицу пробегает тень напряжения. Я медленно выдыхаю, словно готовлюсь нырнуть.
– Мы об этом почти не говорили. Ты избегала...
– А ты не настаивал, - шепчу.
– Наверно, это моя ошибка, Лиз, да.
Смотрим друг другу в глаза. И под ложечкой тревожно сосет. Облизываю сухие губы. Сашка снова ловит мою повлажневшую ладонь, крепко сжимает.
– Я до сих пор думаю, что все бы обошлось, если бы больница не была так далеко, или хотя бы была лётная погода, - произношу на грани слышимости, - Я до сих пор думаю об этом. Что все бы было хорошо, не торчи мы в такой глуши...
Саша сглатывает, не моргает. Я словно проваливаюсь в его расширяющиеся зрачки. Чувствую, как каждое мое слово прошивает его насквозь. Точно в цель.
– Прости, что так вышло, - хрипло шепчет.
– Я ведь просила тебя отменить, - с упреком роняю в ответ. В горле нарастает болючий ком, - Я чувствовала, что произойдет что-то, умоляла почти, но ты...Ты всегда только себя слушал, да, Саш?
– Прости, - повторяет убито, - Я себя не могу. Ты прости.
Молчим. Нам обоим слишком сложно про это говорить. У каждой семьи есть свой скелет в шкафу, и у нас он тоже существует. И кости его гремят так болезненно, что прошивает дрожью от любой, даже самой слабой попытки до него дотронуться.
Вот мы и не трогали, а спрятанный скелет смердел и смердел в кромешной темноте подавленных воспоминаний, отравляя собой всё вокруг.
Семь лет назад, после того, как долго проработать у отца у меня не получилось, так как я слишком скучала в постоянных разъездах по детям и мужу, я снова безвылазно засела на Домбае, мучаясь скукой от монотонности моих дней. Мне было двадцать восемь, мои дети уже были вполне самостоятельны и ходили в школу и в сад, у меня была постоянная помощь в виде рядом живущей бабушки - Сашиной мамы, была работа в гостиничном комплексе мужа, которая отнимала минимум времени, был приличный достаток и был Сашка, который ожидаемо предложил - "давай родим третьего".
И уже на следующий день мы перестали предохраняться.
Забеременела я почти сразу, на второй цикл, вот только с этой беременностью с первых же недель все как-то пошло не так. Меня впервые тошнило, разбивала жуткая слабость, и на пяти неделях пришлось полежать на сохранении. На скрининговом УЗИ в двенадцать недель нас напугали тем, что у малыша слишком толстая воротниковая зона и какие-то шумы в сердце. Правда, потом вроде бы не подтвердилось, но в пятнадцать недель я снова попала на сохранение - теперь уже с тонусом матки и плохими анализами печени. Все было настолько непривычно и тяжело, что от собственных переживаний я плохо спала. Похудела, хотя, казалось бы, должна набирать. Часто плакала. Сильно уставала.