Мой портфель
Шрифт:
Саранча или мыши, или тараканы и никто не виноват. Все заняты делом. Эти командуют, эти что-то пилят.
Ох застой! Тем и хорош был (или есть), что интересы верхов и низов полностью совпадали.
Интеллигенция верещала: не печатали ихние романы или, черт его знает, пробирок не давали. Самыми смешными были эти очкастые в разгульном блатном лагере. Верещали, протестовали, жалко шептали – не воруй, не убий, не пожелай ближнюю свою. И правильно их в лагеря и психушки. Помешать они не могли, но настроение портили. В общем,
Конечно, жить хуже стало, вернее, не хуже, а иначе. Ну, то есть лечить некому, чертить некому. Ну и что? Это ерунда. Дети мрут, люди мрут, ну и что. Гулял, гулял и помер.
Для лечения верхов из Японии врача вызовем, а низы и сами долго жить не хотят. Сами убедились, что это лишнее. Глупо тянуть. Самому противно, окружающие ненавидят. Ты еще только болеешь, а уже очередь на твою квартиру выстроилась.
В общем, невзирая на внешнюю вражду, трогательное единение верхов и низов. Низы понимают, что верх должен жить во Дворце, верх понимает, что низ должен воровать.
Эх, застой, Божья благодать! Рай для вороватых, пробивных. А для предателей самое время. Ни к кому спиной не встанешь. Тут же! Я отошел – меня облили, вы отошли – вас.
Правду не говорил никто! Ну, то есть, кто-то говорил, но где? Интеллигенция жалко шла на смерть небольшой кучкой у кинотеатра: «Уведите войска из Чехословакии, из Венгрии». Уведите, да… Начальники за войска, народ за войска – а эти против. Сейчас уведем, разбежались.
Никто не был маразматиком. Все совпало. Воры сверху и воры снизу, они сошлись и как ты их удержишь.
«А в Венгрии, представляешь, – рассказывает капитан, – продвигаются мои танки. По такой узкой улице – аж брызговики штукатурку сбивают. А венгры что придумали, представляешь – портрет Ленина посреди улицы. Думали, не наеду. А я и не наехал. Я объехал. Понял, да? И вся улица поняла. Не надо так с нами поступать! Не надо!»
Объезжали – давили, прямо шли – давили. И остановились на раздавленном.
Началась перестройка.
Помолодеть
Хотите помолодеть?…
Кто не хочет, может выйти, оставшиеся будут слушать мой проект.
Чтобы помолодеть, надо сделать следующее.
Нужно не знать, сколько кому лет.
А сделать это просто: часы и календари у населения отобрать, сложить все это в кучу на набережной.
Пусть куча тикает и звонит, когда ей выпадут ее сроки, а самим разойтись. Кому интересно, пусть возле кучи стоит, отмечает.
А мы без сроков, без времени, без дней рождения, извините.
Ибо нет ничего печальней дней рождения, и годовщин свадеб, и лет работы на одном месте.
Так мы и без старости окажемся…
Кто скажет: «Ей двадцать, ему сорок?» Кто считал?
Кто знает, сколько ей?…
Не узнаешь. Губы мягкие – и все.
Живем по солнцу.
Все цветет, и зеленеет, и желтеет, и опадает,
Птицы запели, – значит, утро.
Стемнело, – значит, вечер.
И никакой штурмовщины в конце года, потому что неизвестно.
И праздник не по календарю, а по настроению.
Когда весна или, наоборот, красивая зимняя ночь, мы и высыпали все и танцуем…
А сейчас… Слышите – «сейчас»?
Я просыпаюсь – надо мной часы.
Сажусь – передо мной часы.
В метро, на улице, по телефону, телевизору и на руке – небьющаяся сволочь с календарем.
Обтикивают со всех сторон.
Напоминают, сколько прошло, чтобы вычитанием определить, сколько осталось: час, два, неделя, месяц.
Тик-так, тик-так.
Бреюсь, бреюсь каждое утро, все чаще и чаще!
Оглянулся – суббота, суббота. Мелькают вторники, как спицы.
Понедельник – суббота, понедельник – суббота? Жить когда?…
Не надо бессмертия.
Пусть умру, если без этого не обойтись.
Но нельзя же так быстро.
Только что было четыре – уже восемь.
Только я ее целовал, и она потянулась у окна, просвеченная, – боже какая стройная!
А она уже с ребенком, и не моим, и в плаще, и располнела.
И я лысый, и толстый, и бока, и на зеркало злюсь…
Только что нырял на время и на расстояние – сейчас лежу полвоскресенья и газеты выписываю все чаще.
А это раз в год!
В детстве казалось, возьмешь ложечку варенья – в банке столько же.
Ерунда! В банке меньше становится.
Уже ложкой по дну шкрябаешь…
И что раздражает, так это деревья.
То зеленые, то желтые.
И стоят, и все.
Маленький попугай – крепкий тип.
Гоголя помнит и нас помнить будет.
Нельзя нам так быстро.
Не расстраивался бы и вас не расстраивал.
Но жить люблю, поэтому и хочется…
Если этот голубь еще раз так близко подлетит к моему окну, я вылечу ему навстречу, и мы полетим, оживленно беседуя, прямо в закат, в зарево, и из серых станем розовыми, a потом черными.
Две точки, две домашние птицы, не умеющие добывать хлеб воробьиным нахальством. Дадут – поедим, свистнут – взлетим высоко-высоко и крепко, раз и навсегда, запомним свой дом…
Авас
Для Р. Карцева и В. Ильченко
Чувство юмора – прекрасное чувство. Оно необходимо каждому человеку. И как жаль, когда у некоторых его нет.
Вот у нас в институте произошел такой случай. Есть у нас грузин, студент, по фамилии Горидзе, а зовут его Авас, и доцент Петяев, страшно тупой. Вызывает доцент этого грузина к доске и спрашивает: