Мой граф
Шрифт:
«И последний на свете человек, которого я хочу видеть», – подумала Пиппа.
Но он вернулся в Англию – вернулся после своего продолжительного путешествия по Америке.
– Пиппа? – Мама стояла в дверях маленькой отдельной студии рядом с кухней. Ее мягкие каштановые волосы были уложены в аккуратный шиньон, заколотый яркими испанскими гребнями, на изящные плечи наброшена сверкающая золотистая шаль.
– Ой, мама! – Пиппа подняла глаза от последнего миниатюрного венца, который прилаживала к крошечному окошечку бледно-серебристой сахарной скульптуры, созданной на день рождения дяди Берти. – Это красное платье так тебе идет. Ты Дездемона?
– Ну не знаю, – застенчиво отозвалась мама, но у нее был гордый взгляд юной дебютантки. – Думаю, весь этот ансамбль может быть чем-то средним между леди Макбет и Катариной из «Укрощения строптивой».
Пиппа рассмеялась:
– Ты ни капельки не похожа ни на одну из этих дам. Но выглядишь прелестно, и тебе следует одеваться так всегда, а не только на дядюшкин день рождения.
– Я бы не решилась, – сказала мама. – Это только ради Берти. Ты же знаешь, какой он.
– Знаю, и тебе тоже надо быть такой. – Пиппа была облачена в строгое атласное платье цвета слоновой кости с расшитым мелкими перламутровыми бусинками лифом – переделанный наряд Офелии из «Гамлета», – прикрытым большей частью ярко-голубым цветастым фартуком. – Когда-то ты была знаменитостью на лондонских подмостках, и как бы ни сложилась твоя жизнь, ты никогда не должна забывать об этом.
Мама не ответила, но она прекрасно понимала: дочь намекает, что мистер Трикл, которого Пиппа втайне прозвала Жабой за глаза навыкате, толстые щеки и вечно блестящую от испарины лысину, украл почти весь свет из очей своей супруги. Часть вины лежит и на покойном отце Пиппы, племяннике дядюшки Берти, который влюбился в маму, увидев ее на сцене, женился, а потом бросил, когда она ему надоела.
Сейчас ясный взгляд голубых маминых глаз окинул милый беспорядок: разбросанные на столе вокруг искрящегося творения формы, резаки, куски марципана.
– Ну, что скажешь? – Пиппа широко развела руки, чтобы мама беспрепятственно, в полной мере смогла оценить миниатюрный замок.
– Очень мило, как всегда, дорогая. – Мама рассеянно потянула шаль. – Но не следует ли тебе готовиться к вечеру? – Она пристальным взглядом оглядела дочь на предмет изъянов во внешности. – Теперь, когда Грегори вернулся, ты должна по крайней мере попытаться увлечь его в матримониальные сети. Твое платье идеально,
– После твоего ухода я их заплету. – Пиппа прошла через комнату к комоду, выдвинула ящик и вытащила гребень.
– Здесь? – ужаснулась мама.
– А что такого? У меня здесь даже запасная тиара имеется. – Она достала тиару и подула на нее. – Видишь? У нее только не хватает одного фальшивого изумруда. Я сделаю его из марципана. Грегори ничего не заметит. – Она отложила тиару и повернулась к столу.
Мама вздохнула:
– Это все твои прогулки по торфяным болотам делают тебя такой нецивилизованной. Это не подобает леди.
– Но торфяные болота так красивы при каждой смене времени года, как же я могу прекратить любоваться ими? – Ловко формируя марципановую башню для замка, Пиппа подняла глаза и вскинула бровь. – Не хочешь составить мне компанию? Тебе полезно было бы хоть иногда убегать от… – Она чуть не сказала «Жабы», но вовремя осеклась. – Пустошь всегда такая разная.
«В отличие от жизни здесь», – хотелось добавить ей. Постоянное напряжение между Жабой и мамой, дядюшка Берти, упорно не обращающий на них внимания, весь в своих театральных мечтах, и Пиппа, желающая…
Желающая чего-то еще.
– Пф, – фыркнула ее родительница. – Пустошь каждый день одна и та же. Небо, земля, трава. Везде и всюду.
– Но она всегда разная. – Пиппа была оскорблена за всех живых существ, которых встречала на пустоши, и за самый яркий, волнующий пейзаж, чье внушительное, захватывающее присутствие вбирает в себя все настроения, от светлого до мрачного.
Ах, но чего же она ожидала? Это Жаба отвратительно влияет на маму. Двенадцать лет назад мать с дочерью бродили рука об руку по диким лугам, поросшим утесником и вереском, или стояли на скалистом утесе и перекрикивали ветер.
Но те дни давно миновали. Пиппа дала себе зарок, что никогда не позволит мужчине украсть у нее счастье. Она выйдет замуж только по любви, а это маловероятно, поскольку она живет в маленькой деревушке Пламтри, которая располагается далеко в стороне от проторенного пути.
– Ой, мам, ради Бога, – сказала она, – ты же знаешь по прошлым дням рождения дядюшки Берти, что я не собираюсь выходить за Грегори, как и он не желает жениться на мне. В этот раз у нас будет совершенно обычный обед, и жизнь потечет как прежде – по крайней мере пока мадам Дюпон не позовет меня в Париж.
Мадам Дюпон была старой любовницей дяди Берти. Ее незамужняя дочь скоро отправится на полгода в Италию, и на время ее отсутствия мадам потребуется компаньонка, желательно прекрасно читающая. Она написала Берти и попросила порекомендовать ей кого-нибудь.