Мой дед – врун!
Шрифт:
Как собаке пятая нога
Студенты – люди особые. Об этом вам каждая бродячая собака скажет. Начнём с того, что у студентов и у бродячих собак много общего. Причём заметьте, я не хочу обидеть ни студентов, ни бродячих собачек. Ну скажите, где вы видели толстую бродячую собаку (беременная не в счёт)? А студента (повторюсь, не в декрете)? И студенты, и бродячие собаки едят всё, что дадут, и всё, что найдут. А также впрок. И живут и те, и другие не там, где хотели бы. Я
Искать что-нибудь из пропитания возле студенческой общаги театрального института и в голову не приходило. Там и кошке ничего бы не перепало. Я даже голубей с воробьями не видел в радиусе километра возле студенческой обители. Бывало, залетит какой-никакой нездешний посланник мира с благими намерениями, а через минуту уже супчик вермишелевый варится на студенческой кухне. Трое будущих сценаристов по очереди эту жижу помешивают одной ложкой, а четвёртый дверь держит от рвущихся на запах бульона будущих режиссеров. И только ветер зловеще сизые перья по мусорке носит.
Просто сегодня жара! В собачью голову ничего путного не идёт. А под скамейкой тенёк какой-никакой. Вот я и завалился под неё на часок между двумя пустыми банками из-под пива. Слабый сквознячок нехотя шевелит банки, посвистывая в дырочках, те мягко шуршат, перекатываясь, как волны утреннего прибоя, смешивая сны с реальностью. Глаза закрываются, но мозг готов без промедления объявить обеденный перерыв. Хотя бы теоретически. Но не тут-то было. Скамейка скрипнула, и две тощие студенческие задницы стукнулись берцовыми костями о дерево сидушки, осыпав меня голубыми чешуйками старой краски.
– Слышь, Славян, если мы до конца недели курсовую не сдадим, народ нас не поймёт, – сказал первый студент.
Профессорско-преподавательский состав театрального института и был тем «народом». А «народ», сплошь состоящий из «заслуженных» и «народных», искренне не понимал, за что этим двум непонятым дарованиям платить пусть мизерную, но стипендию.
– А номер для курсовика, Вован, нужен бомбовый, – замотало головой второе творческое дарование, понимая, что без «стипухи» больше не протянуть.
В щели скамейки мне было видно этих двоих «драматургов». Первый был рыжий-прерыжий. Под его длинным носом квадратно-гнездовым способом росли типа… усы. Он их нервно пощипывал и постоянно поправлял на шее несуразно большую бабочку, в большую чёрно-белую клетку. Второй был совершенно неопределённой масти. От уха до уха абсолютно не за что было уцепиться. Стриженный под «0» был студент. Лысину покрывал тёмно-синий берет с длинным хвостиком. В общем, студентов театрального института со студентами железнодорожного, строительного или, скажем, педагогического институтов спутать было категорически невозможно.
– А может,
– «Простоквашино» – идея неплохая, тем более, что Валюха псину свою обещала подогнать на роль Шарика. Дрессированную. А кота? Кто Матроскина сыграет? – засомневался Славян, будущий драматург, студент с двумя задолженностями за прошлую сессию.
– Где его взять, кота этого? Да и тупые они, говорят, дрессуре вообще не поддаются, – ответил Вован, вспомнив домашние эксперименты над бабкиным котом Барсиком.
– Ты прав, парень! С ними лучше не связываться. И тупые, и вонючки «помоешные», – захотел вступить я в актуальную дискуссию и нервно почесал за ухом. Тут-то «драматурги» меня и заприметили.
– Вован, смотри, какой собачонок! И ростом, похоже, чуть больше кошки, – оживился Славян, посмотрев на меня через рамочку, составленную из больших и указательных пальцев, – а на сцене и в кадре в идеале смотреться будет.
– Я тебя понял, коллега… А ну-ка, иди сюда, красавчик! Иди-ка сюда, будем из тебя артиста делать, – зачмокал губами Вован.
Последние слова мне понравились, конечно, но идти за просто так я не собирался. Меня чмоками не возьмёшь и не заманишь. Давайте контракт подпишем, райдер обсудим. Или что там у вас? Я на всякий случай приподнял голову, сдвинул брови и чуть приподнял правую губу, обнажив белоснежного цвета клыки, идеального прикуса. Не люблю, знаете ли, компанейщины.
– Надо ему дать что-нибудь. Для контакта. Видишь, не в духе чувачок. Славян, сгоняй в магазин, купи колбаски, – оживился Вован, нервно поджав ноги и сунув обе руки в карманы.
Славян подскочил со скамейки и побежал в сторону магазина, хлопая себя по карманам в поисках мелочи и придерживая на лысине соскальзывающий берет. А я лаял… лаял ему вслед, типа:
– «Краковской»! Славян, «Краковской»!
Видно, Славян меня так и не понял. Наверное, громче надо было лаять. Он вернулся минут через десять, весело размахивая пакетом, в котором угадывалась гирлянда сосисок.
– «Детских» взял, – отчитался Славян, – на 143 рубля. На все!
Вован оторвал одну сосиску в целлофане и робко сунул её под скамейку.
– Ага! Щаз! Чисть давай! – сказал я про себя, нервно сглотнув слюну.
– Чё-то не жрёт! – удивился Вован, разглядывая продукт на свет. – Срок годности смотрел? Они, говорят, разбираются…
– Да, ладно, – расстроился Славян, подозрительно нюхая съедобное, – может, почистить надо?
Вован надкусил сосиску и снял целлофан. Вторая попытка оказалась триумфальной. Пальцы из-под скамейки вернулись целыми и без сосиски. Контакт налаживался.
– А ничего пёсик, сообразительный!