Мова
Шрифт:
Часть третья
Джанки
Почему трафик мовы захватили китайцы? Потому что мы, русские, оказались too lazy. Цыгане, в свою очередь, были неспособны организовать систему – изготовление, контрабанду, продажу. Единственное, к чему они онтологически предрасположены – это мелкие махинации, торговые накрутки, разбодяженный стафф. Их существование в этой индустрии объяснялось тем банальным фактом, что китайцы на Ангарскую соваться просто брезговали. Не боялись — они в принципе боятся очень немногих вещей, из тех, что способен увидеть человеческий глаз, — а именно брезговали. У джанки есть три стадии зрелости: 1.
Первое – недешево и небезопасно, второе – дешево и небезопасно, третье – дешево и безопасно, потому что все дилеры работают с ограниченным кругом клиентов. Попасть в такой en petit comite[24] извне практически невозможно, и именно этим гарантируется счастливое и беззаботное, как то, чем занимаются герои хентай, существование схемы. После случая с цыганенком, который продал мне паленый сверток, и ментом, который меня за этот сверток пытался припугнуть, я перестал искать через объявления. Иметь дело с цыганами больше не хотелось, был сыт ими по горло. Так я оказался среди декадентов, которые постоянно закупаются в китайском квартале.
Обычно я садился в харчевне Мо Яня в той части чайна-тауна, которая находилась в Старом городе, заказывал себе курицу гунбао в кисло-сладком соусе и проглатывал ее, хрустя солоноватым арахисом, который мне как постоянному клиенту Янь проставлял gratis. За это время по китайской общине, в котором меня уже хорошо знали, пробегал слушок, что пришел тот самый лаовай, который почти никогда не торгуется. Я отщипывал вилкой кусочки запеченного в тесте мороженого и с наслаждением наблюдал, как за окном суетятся сразу несколько барыг. В саму харчевню им входить запрещалось по каким-то их внутрикитайским понятиям, но, как только выходил я, они обступали меня, заглядывая в глаза.
Я покупал эксклюзивный, исключительного качества, движ за 50—70 юаней и выходил долбиться в город. С годами постоянного употребления я понял, что парк – далеко не лучшее место для знакомства с мовой. Во-первых, есть вероятность случайно попалиться. Какой-нибудь гиперправильный манагер, питающийся обезжиренным йогуртом, займется йогой неподалеку от твоей скамейки, заметит вопиющее зрелище употребления наркотиков и вызовет «собак».
Во-вторых, погода. Дождь, снег или адская жара, другой в нашей Раше не бывает. Неприятно торчать, пока твои плечи медленно утопают в сугробе, а твоя простата превращается в холодец, God forbid.
Со временем я понял, что лучшее место для прокачки собственного сознания – кофейни. Чем кофейни лучше парка?
Во-первых, человек с листком бумаги в парке – гарантированный торчок. Человек с листком бумаги в кофейне – обычный consumer, изучающий очередной рекламный буклетик о скидках или распродаже.
Во-вторых, в сознании темного быдлобольшинства, наркот – это изнуренный обросший щетиной безработный, который просит мылостыню, чтоб на нее купить себе дури. Темное быдлобольшинство не понимает, что значительная часть знакомых ему амбициозных яппи сверлят себе мозг сверхкачественной мовой, чтобы отключиться от офисных стрессов, современный джанки – это человек в костюме Brioni и галстуке за полторы тонны.
Третья причина: официанты. Единственный, кто может свободно перемещаться между столиками и наблюдать за тем, что происходит рядом с вашей чашечкой американо – это официанты. Но они находятся с клиентом в тонкой психологической связи, имя которой – чаевые. Оставьте мальчику или девочке, которая заметила, что вы грубо нарушаете законопорядок,
И под кофейней я, конечно, имею в виду нашу русскую кофейню, которая находится на дистанции не менее километра от Шанхая. Потому что если вы обдолбаетесь в китайской кофейне, вас разденут, как Отелло Дездемону. «Лас-Вегас любит пьяных – легкая добыча»[25].
Так постепенно я стал завсегдатаем и чайна-тауна, и кофеен вокруг него. Время от времени я заходил туда во время обеденного перерыва и возвращался на работу, еще не до конца попустившись. Тогда креативить было особенно легко. Идеи приходили без усилия, чего не скажешь про коммуникацию с людьми, среди которых я заработал репутацию эксцентрика и большого оригинала (недоброжелатели говорили – фрика). Я тогда вкалывал в большом рекламном агентстве. Продукты моего обдолбанного сознания бомбардировали вас по сетевизору с той же регулярностью, что и Милошевич бомбардировал США в двадцатом веке. И это, кстати, было мое последнее постоянное место работы.
Так вот, это случилось, когда однажды, сунувшись к Мо Яню, я заметил большой амбарный замок на двери и несколько иероглифов, написанных мелом. — Мо заболел. У него уши, – подсказал мне человек, который торговал рядом с кофейней сушеными летучими мышами, зубами обезьяны и другими очень нужными вещами, когда ты знаешь, для чего именно они нужны.
Это разрушило мою уже отработанную схему отношений с торговцами. Дилера нужно было искать самостоятельно, а я уже даже забыл, как это делается. Я побродил по мосткам, лестницам и потайным дворикам Шанхая, но вид у меня, видимо, был такой прибитый, что никто не воспринимал меня как потребителя мовы. Тень отца Гамлета, призрак собаки Баскервилей, дыханье бури, знак беды.
Уже на обратном пути, на самом выходе из китайского квартала, у магазина «Ромашка», я словил так необходимый мне цепкий взгляд. Человек был больше похож на калмыка, чем на китайца. В выражении лица – какое-то упрямство, в чертах – татарская округлость, не свойственная осевшим в Минске выходцам из Китая. Но я не придал значения этой мелочи. Хотя стоило бы. Потому что, очевидно, после этого случая меня и пасли.
Так вот, на обычный вопрос «сколько?» он ответил не «сто» и не «семьдесят», а, внезапно, аж тридцать пять. Я удивился и переспросил. Он подтвердил: тридцать пять. Я уточнил: почему так дешево? Обычно ведь торгуются со ста до пятидесяти. И вот тут мне б и насторожиться. Потому что когда человек просто торгует мовой, а не работает при этом еще и на тех, кто с мовой ведет непримиримую борьбу, то у него такой вопрос клиента должен вызывать смех. Почему дешево? Бери и не выеживайся! Но этот сохранил чугунно-серьезное выражение лица, будто статуя Мао Цзэдуна у Дома Правительства на площади ЕврАзЭС. Странно, странно.
Я протянул ему банкноту в пятьдесят юаней, он дал мне сдачу – десять и пять. Нет, ну нельзя сказать, что я совсем не застремался. Что-то меня все же насторожило в нем. Какой-то он был стремный. Перед тем как сесть и употребить, я пешком сделал здоровый крюк по городу – прошел километров десять или даже больше. Держал сверток с мовой в руке, но не в кармане, чтобы в случае, если замечу хвост из индюков в блестящих, как сопли, костюмах, выбросить стафф в Свислочь или еще куда. Но никого не было, как я ни включал Штирлица.