Мотылек
Шрифт:
Мы заняли свои места на возвышении, маркиз остановился за моей спиной, неловко коснулся ладонями плеч, опустил глаза в пол и застыл скованной, растерянной фигурой, явно не понимая, как следует изображать искушение. Я замерла на месте в позе страдающей, скорбной девы, которая борется с низменными людскими пороками, протянула руку вниз, к коленопреклонённому святому, отощавшему от бесконечного поста и иссушивших его тело епитимий. Граф, стоявший спиной к зрителям, должен был сложить на груди руки и взирать на меня с мучением во взоре.
По правилам постановки, я глядела на святого и набиралась сил от чистоты его
Джаральд ласкал меня взглядом, пока не опустил его ещё ниже, к груди, и тогда отчим медленно и очень чувственно облизал губы, а меня бросило в жар. Подобно неотвратимо текущей лаве, уничтожающей все на своём пути, сладострастный взор плавил моё тело, мысли, он гладил, нежил, сулил блаженство. Где-то далеко-далеко, в самом уголке сознания, вспыхнуло сожаление, что я не догадалась добавить ещё один пункт в такой нужный список. Уши и щёки пылали, я не слышала даже выкрикиваемых среди гостей предположений.
— Это «Благочестивая Франческа», точно! — догадался меж тем кто-то, — очаровательная леди Розалинда так краснеет, несомненно, за её спиной искуситель.
Отчим наконец отвёл взгляд, выпуская меня из своего плена.
— Граф, мы угадали?
Опекун легко поднялся с колен, обернулся к зрителям и поклонился. Я неловко пошевелилась, сбрасывая оцепенение, и заставила себя посмотреть на маркиза. Молодой человек мгновенно убрал руки и смущённо зашептал:
— Простите, мисс Лаунет, это из-за меня. Я вас смутил, и поэтому все так быстро догадались.
— Не стоит себя винить, это я поддалась эмоциям. Давайте спустимся, сейчас нам загадают наказание за проигрыш.
Маркиз поспешно шагнул с возвышения и подал мне руку. Графа уже окружили дамы, наперебой придумывавшие, чтобы такое у него потребовать. По их горящим взглядам я догадалась, что посещавшие леди мысли были очень далеки от праведных. А он стоял в самом центре, такой невозмутимый, с лёгкой улыбкой на губах, вежливо отражал их словесные нападки, но я чувствовала, как он потешается над сложившейся ситуацией, как смеётся над всеми нами.
— Леди, — раздался голос маркизы, ощутившей что благочестие её салона находится под угрозой, — наказание следует придумать всем троим, а не только графу Рокону. Это должно быть нечто, не только услаждающее взор, но и слух, что-то возвышенное, под стать теме сегодняшнего вечера.
— Пускай проигравшие продекламируют стихи, несущие в основе некую поучительную мысль! — подал кто-то идею.
— Превосходно! — маркиза взмахнула веером, — граф, прошу, вы первый.
Джаральд вновь одарил хозяйку сладчайшей улыбкой, вернулся к возвышению, но не поднялся, а присел на край, согнул в колене одну ногу и оперся на неё локтем. Он устремил задумчивый взгляд в окно, а все вокруг замерли в ожидании. Возможно, приготовились услышать нечто, действительно возвышенное, или же просто любовались преисполнившимся
Нежнее взор, и чаще стон,
И медленно сплетутся руки,
Ласканья губ, как сладкий сон,
И ног пленительные путы.
Нас полог шелковый волос,
От света белого укроет,
Ответишь «Да» мне на вопрос,
И страсть обоих успокоит.
Ты льнёшь все ближе, чуть дыша,
Румянцем вспыхнет нежность кожи,
Ласкать я буду не спеша,
Стыдливость больше не поможет.
И добродетели оковы,
Рассыплются прозрачным пеплом,
И в небеса сорвёмся снова,
Парить на крыльях вместе с ветром.
Но все померкнет в миг единый,
Когда в сознанье мы придём,
И оросится ум прельстивый,
Греха порочного дождём.
Душевной муки лишь услада,
Отныне будет суждена,
То горькая твоя отрада,
Страдать навек обречена.
Джаральд встал и снова поклонился, а с губ несчастных, растерявшихся праведниц слетел тихий стон. Он так читал... мне показалось, будто разговаривал сейчас со мной и искушал, а когда поддалась своим чувствам, бросил сгорать в огне боли и раскаяния. И они тоже решили, что его речи адресованы им, всем вместе и каждой в отдельности.
Маркиза быстро поднялась со своего места. Она выглядела немного растерянной, но быстро взяла себя в руки:
— Как умело, граф. Как тонко вы подметили губительную прелесть страстей. Всем грешникам суждено гореть в очищающем пламени раскаяния и только в этом их спасение. Благодарим вас, браво!
Маркиза захлопала и ей вторили остальные, и, кажется, только у меня сложилось впечатление, будто граф нарочно изменил концовку, а в настоящем стихотворении было написано нечто иное. Что это, насмешка? Намёк? Очередная издёвка над благочестивым обществом грешников? Просто ещё один метко брошенный камень, в том числе и в мою сторону. Он ведь неприкрыто говорил о плотских утехах, а они всё равно хлопают и только оттого, что граф взял и выдал некое нравоучительное окончание. Хотя настолько ли оно нравоучительное? Возможно, в виду имелось совершенно другое, что героиня этого стихотворения будет сгорать в пламени своей страсти вечно.