Мотылёк
Шрифт:
Миновав семинарию с её крепостными стенами, санки юркнули в кривой переулок и через пять минут очутились возле дома, где жил Ракович.
– Вставай, Мотылёк! – торопливо произнёс молодой человек.
– Куда?
– Ко мне. Он если и увидит, то, уж наверно примет тебя за какую-нибудь из моих знакомок… за сестру, наконец, которой, впрочем, у меня нет. Вставай, Мотылёк! Мы переждём десять минут, и тогда я провожу
Маска, недолго думая, прыгнула из санок и, стараясь скрыть себя за шубой Раковича, проскользнула в калитку. Слышно было, как отъехал извозчик Раковича, и как подъехали другие санки, как брякнула щеколда, и как энергично ругнул кого-то маленький господин с мухой в носу.
Ракович вёл Мотылька за руку по тёмной лестнице.
– Он, пожалуй, будет ждать! Хорошо, что я запер калитку!.. Ты дрожишь? Тебе холодно?
– Я боюсь, – отвечал Мотылёк со слезами. – Мне холодно. Я без калош. Неужели же он будет ждать?
– Будет ждать… Да Бог с ним! Не думай о нём, Мотылёк! Думай о том, что нет худа без добра!
Игнат Павлович спал богатырским сном. С большим трудом разбудил его барин. Лакей отворил дверь и, почёсываясь, спросил:
– Вы одни?
– Тише… Свечку!
– Нигде не достал. Ходил и к хозяйской племяннице – нету. Нету, одним словом.
– Иди за мной, Мотылёк. Не осуди моё хозяйство. Побудем впотьмах.
– Чудесно и впотьмах, – заявил Игнат Павлович.
– А вы, идиотская душа, исчезайте! Молчать!.. Лежите, наконец, в передней, но будьте мертвы…
– Да будьте спокойны! Духу не подам!
Ракович увёл Мотылька в свою комнату. Он уговорил девушку снять платок и ротонду и посадил её на кровать. Было темно, и только при бледном отсвете снега, падавшем в комнату, Ракович различал ноги Мотылька. Молодые люди молчали.
Ракович взял Мотылька за локти.
– Сними маску. Тебе душно. Сними.
– Неужто он всё там?
– А наверно!
– Это ужасно. Я сниму маску, потому что всё равно не видно.
– Я слышу, как скрипит снег под его шагами. Дай сюда маску. Жаль, что я не вижу ничего. Даже так близко ничего не вижу.
– Есть люди, которые и в темноте видят. Кошки видят.
– Да, кошки видят. Но если впотьмах нельзя видеть, зато можно целоваться, – сказал Ракович и притянул к себе девушку.
…Прошло несколько часов. По мере того, как светало, общие очертания лица её становились яснее. Это лицо было оригинально и, может быть, красиво, но,
Она встала и накинула ротонду. Ракович дремал, а девушка подсела к столу и опёрла голову на руки. Что-то нелепое и дикое, постыдное и непонятное случилось с нею, и ей было странно всё это – и она не знала, какое оправдание придумать себе. Она не плакала, но чувствовала, что как-то вдруг постарела и уж не засмеётся больше беспечным смехом. Точно какой-то ангел всё время был с нею и осенял её своим крылом, а теперь улетел, покинул её, и она осталась без всякой защиты. Угар прошёл.
Рассвело.
Ракович вскочил, протёр глаза.
– Неужели ты, Мотылёк – не сон? – спросил он, потягиваясь.
– Не говорите мне ты… Проводите меня… Или не надо… Посмотрите только, нет ли кого на улице.
На лице её опять была маска, и Ракович опять заинтересовался ею. Но от девушки веяло теперь холодом.
Он смутился.
– Что с тобой?
– Разве вы не знаете? Я в западню попала.
– Напротив, я спас вас от жениха с мухой в носу.
Она постояла, увидела его легкомысленное, насмешливое лицо, вспомнила свою домашнюю обстановку… Из огня да в полымя – вот её спасение. Разумеется, она теперь выйдет за этого противного человека… Но отчего бы Раковичу не жениться на ней?
– Чей это портрет у вас? – спросила она.
– Моей богини!
Она сделала нетерпеливое движение и сказала:
– Нет, что я за дура! Я просто с ума сошла! До свидания!
Ракович пошёл вперёд, чтобы проводить её. За воротами никого не было.
– Уходите, могут увидеть! – сказала она.
– Да. Останемся же друзьями, Мотылёк!
– Хорошо, останемся, – произнесла она тихо с раздумьем.
Ракович вздохнул с облегчённым сердцем. Было около семи часов, и улицы были ещё пустынны. Она протянула ему руку, и он вернулся к себе, довольный её благоразумием.
В спальне он застал Игната Павловича, который, ухмыляясь, рассматривал какую-то смятую и сильно разорванную вещь, найденную им на полу. Ракович взглянул с усталым и равнодушным видом. То были крылышки Мотылька.