Мототрек в ад
Шрифт:
Прекрасный день.
Джонни тащит за волосы этот кусок дерьма по центральной улице Бугезфорда — город вздыхает с облегчением.
И от улыбок девичьих вся улица светла. Истинно так.
Девочка Джиред Попец — мандюшка, изнасилованная Иезекилем когда ей было одиннадцать лет, хлопала в ладошки и кричала: «Круто-круто. Давно пора порвать эту вонючую задницу!» "Дави пидара-педофила!" — кричала какая-то мать-одиночка. Праздник был, одним словом.
— Сынок, не надо, еб твою мать, — вяло протестовал папашка, и адские хрипы
И теми самыми словами старик подписал себе приговор.
Джонни повесил папу прямо перед Бугезфордовским полицейским участком.
Вздернул его на фонарном столбе, как большевик белогвардейца.
Потом, согласно обычаю дикарей Африки и Амазонии, отрезал папе член хлебным ножиком.
Кровь била фонтаном на почтенных граждан Бугезфорда, которые собрались посмотреть на происходящее.
Это ж было супер-шоу! "Почему он отрезал ему хуй, мамочка?" — спросил один малыш свою охуевшую родительницу, получил звонкую затрещину и был удален из театра за употребление грубого слова.
Джонни-Грустняк хотел запихнуть отрезанный член папе в рот, но не смог найти лестницу.
Посему он решил прекратить прямую трансляцию и сдаться в участок.
Сержант Вислозуб, оформлявший арест Джонни, как и все прочие деревенские мусора знал Джона с малых лет и сначала даже отказался его забирать.
— Это могло бы стоить мне моей гребаной работы, херова служба — никуда не денешься, но я не посадил бы тебя.
— Бля, сержант, я папу повесил и хуй ему отхватил и ты не стал бы сажать? Да ты гонишь, дядя, — и Джонни-Грустняк недоверчиво поглядел на сержанта.
— С твоим долбанутым папой, будь он не ладен, я ходил в школу, — грустно вздыхает сержант. — Знаешь, чтобы я сделал… Я бы пошел с тобой в "Козырную свинку" и поставил бы тебе пива, чтоб ты накачался и радовался со всеми вдовами Бугезфорда, которых ты избавил от своего вонючего папашки.
Джонни пожал руку старому доброму копу и натрескался с ним пива «Тетли», мужественно выпил аж двадцать пять пинт.
Но это было в прошлом, а сейчас было другое.
Джонни протопал через тюремные ворота на свободу.
Он охуевал от счастья и хватался за воздух, который вонял говном (тюрьма находилась рядом с городским дерьмохранилищем).
Это было сладкое говно свободы, говно, которое в корне своем говенном отличалось от говна тюрьмы, того, что находится в параше, но при том воняет на всю камеру, камеру, в которой соблюдаются все твои гребаные гражданские права, и говно, то, что люди производят на воле — эти два очень разных говна.
И был еще сладкий звук, музыка счастья звучала в небе раннего утра свободы, та музыка, которую Джонни-Грустняк безошибочно отличал от любой другой — ревел Харлей. Из-за калохранилища
— Ну че, Джонни, все круто! — рявкнул Бобби Соккет, осадив блестящую стальную лошадку ровняк перед ним.
— Да, да, да, — прошептал Джонни и погладил свастику на бензобаке. — Ты хорошо делал свое дело, пацан, — Джонни продолжал гладить свою лошадку, разукрашенную молниями-рунами СС. Тачка была как песня штурмовиков Гитлера. Она была прекрасная аж жуть, и ужасная просто прелесть… Собранная своими руками по спецзаказным деталям, рукояти с изображением смерти, движок на 74 оборота, хром.
— Гонял ее каждую субботу и каждое воскресенье драил, аккурат после церкви, точно как ты велел — Бобби Соккет раздувался от счастья, что смог услужить самому великому Джонни-Грустняку.
— Все нормально, — скупо выразил свое одобрение Джонни-Грустняк, — погнали, пацан. Он повернул ключ зажигания, и аж прослезился чуток, когда тачка заревела под ним. Под свободным Джонни!!!
— Пора повидать мою мелкую сестренку.
И они погнали свои задницы как черти, с фантастическим ощущением скорости в заднем проходе.
ЗАЕЗД № 3
ГОВНОСТАИ САТАНЫ
Их было пятеро.
Выродки, а не люди!
«Говностаи Сатаны»!
Cамые порочные, жестокие, психически больные, сам поименуешь, если будет желание к такой-то матери, злобная, вонючая банда байкеров-насильников-внезаконников, которую только видел мир, да и тот бы ужаснулся.
Пять нечестивых подонков, самых отъявленных говнюков, гондонов и пидарасов, которых только рожала Мать-Земля в своем самом страшном сне.
Облаченные с головы до пят в вонючий грубый хлопок и заляпанную дорожной грязью и пылью кожу, они выглядели как стая летучих мышей, вырвавшаяся на полном ходу из Ада.
У всех пятерых окладистые бороды, темные очки, а руки и туловища испещрены массой уродливых татуировок — черепа, змеи, кинжалы, голые женщины, масса соответствующих прыщей на коже, да все, что угодно.
Их вонючие хлопковые майки и кожа словно гирляндами были украшены аксессуарами дерьмеца черной магии Третьего Рейха: черепа, свастики, нашивки, медали, кресты, руны, — и тому подобного эзотерического барахла, которое выставляется на каждой западной толкучке в неимоверных количествах оптом и в розницу по самым дешевым ценам.
Темные денди были они, настоящие посланцы царства Аида, тут уж ничего не попишешь, мои дурные братья и сестры, ни убавить, ни добавить. Суду все ясно, караул устал.
И они оказались в Западном Йоркшире, катя себе на ежегодный сабантуй (мотоелку) байкеров-сатанистов, крупнейшее событие в своем отдельно взятом контексте. Около десяти тысяч хардкор-байкеров-дьяволопоклонников собирались из каждой проклятой Богом клоаки оторваться в маленьком рыболовецком порту Уитби на неделю сатанической вечеринки.