Мост
Шрифт:
— Гоблин! — прошептал он ещё раз. И потом, вспомнив: — Тревога!
Но никто не мог услышать и не услышал его «крика».
— Ат кокор, тувлюк! — прошептал ему Мельким, накапливая силы для броска. — Молчи, баран!
Солдатик наконец сообразил — дёрнул ружьё, поворачивая его к Мелькиму штыком. Потянул собачку, но замёрзший палец соскальзывал и был слишком слаб, чтобы взвести застывший курок. Мельким перехватил рукой обжигающий холодом ствол, отвёл в сторону. Потом оттолкнулся спиной от земляной стены и повалился вперёд, на противника, целя ножом в горло. Солдат подался
Удар пришёлся в шею, низко, у самого воротника шинели. Отворилась кровь. Солдат застонал, повалился на бок, бросая ружьё и зажимая рану. Тогда Мельким ударил его ножом, не примеряясь, куда-то в бок.
Потом с трудом разжал руки обмершего юнца и припал губами к ране на шее, потянул в рот, всасывая, тёплую, какую-то маслянистую, кровь. Она была солёно–сладкой и остро пахла жизнью.
Сделал глоток. Потянул ещё.
И тут же отвалился от человека, упал на колени, сгибаясь в три погибели, исходя бесплодными рвотными спазмами. Солдат задрыгал ногами, вжимаясь в земляную стену, одной рукой закрывая рану, другой хватаясь за брошенное ружьё, постанывая от боли в боку. Удар Мелькима вышел слабым, но шинель и гимнастёрку таки пробил. Острый кончик вошёл между рёбер, но дальше уже не продвинулся. Однако боль казалась сейчас солдатику невыносимой. На глазах его выступили слёзы.
Мельким обессиленно повалился рядом с ним, всем телом падая на ружьё, прижимая его к земле.
Оба замерли, не в силах сделать больше ни движения, только глядя друг другу в глаза, дрожа от холода.
— Уйди, а? — неуверенно произнёс солдат через несколько минут.
Мельким разумеется ничего не понял.
— Иш терек! — прошипел он. — Не разговаривай!
— Я не буду стрелять, — продолжал солдат. — Уйди только.
— Ат кокор, ак мадал, перекке, — ответил Мельким, поднося к лицу солдата лезвие ножа. — Молчи, а то убью сейчас же.
Солдат испуганно покосился на подрагивающее в обессиленной руке остриё, закрыл глаза.
Мелькима мутило от вкуса крови во рту; желудок, вывернутый наизнанку бессильной рвотой, сжался в кулачок и подрагивал. В ослабевшее сознание из застилающего его бредового тумана проникали смутные страшные образы — духи гор, наверное, шутили свои невесёлые шутки.
Через несколько минут они оба, человек и гоблин, спали беспробудным сном.
Проснувшись, Мельким прямо возле своего лица увидел длинный бледный нос солдата. Во сне они, наверное, инстинктивно потянулись друг к другу, прижались, пытаясь хоть как-то согреться. Ныло лежащее на ружейном стволе плечо.
Занимался рассвет. Начавшийся ночью снег покрывал их тела слоем в палец толщиной. Потеплело. Вот–вот над вершиной Каратрога поднимется солнце.
Мельким прислушался к дыханию солдата — дышит ли. Солдат дышал. Жив. Рана на шее покрылась коркой запёкшейся крови.
Надо было подниматься и убивать его. Потом выбираться из ямы и идти резать всех живых, сколько успеешь и сможешь. Убьют самого, конечно. Но другого исхода позор Мелькима и не достоин — проспал, предался слабости, не сделал того, что должен был сделать. Теперь враги, сколько бы их ни было, пройдут мост, двинутся к коголу.
— Мама… — услышал он возле самого уха слабый голос солдата.
Мама… У Мелькима мамы не было. Была, конечно, но он её не помнил.
Странно, эти монстры зовут маму точно так же, как и они, настоящие еннек [4] . Или, может, это слово значит в их гнусавом языке что-нибудь другое? Но что другое может означать «мама»?
Солдат открыл глаза.
— Най су терте? — спросил Мельким. — Э терте мама? [5]
4
самоназвание гоблинов; здесь — люди.
5
Кого ты звал? Маму?
— А? — солдат не отстранился, не отодвинулся, позволив себе ещё несколько мгновений благословенного тепла рядом с чужим телом, под слоем снега.
— Мама, — произнёс он. — Мне снилась мама.
И улыбнулся слабо. И тут же заплакал беззвучно — только слёзы покатились из глаз.
Мельким зашевелился, разрушая тепловую оболочку. Мороз, хоть уже и ослабевший, сразу ринулся под куртку, вцепился колючими зубами в измождённое тело. Густая шерсть, покрывавшая его, не спасала — если желудок пуст, какое может быть тепло.
Он нашарил нож. Кое-как встал на колени. Поднялся.
Солдат продолжал безучастно лежать, глядя в одну точку. Кажется, он окончательно смирился с тем, что жизнь кончилась.
Не с первой попытки получилось у Мелькима вылезти из караульной ямы. На негнущихся и дрожащих от слабости ногах, он пошёл за выступ скалы, туда где расположился лагерь оротов, где ждала его верная смерть…
Но смерть уже ушла из лагеря. Сделала своё дело и ушла. И только безжизненные, давно окостеневшие, тела лежали вокруг. Умерли все. Кто завернувшись в дерюгу. Кто в попытке отломить замёрзший палец у трупа, чтобы утолить голод. Кто зарывшись в снег. Последний из них отошёл, кажется, не далее как нынешней ночью. А этот юнец, в яме, сидел в карауле, и ждал смены. День сидел? Абы не два. Вот духи его и не заметили. Собака–смерть обошла стороной…
Мельким долго обыскивал стоянку в попытке найти хоть что-нибудь съестное. Не было ничего. Зато были ружья и много зарядов. Ружья у оротов новее, легче, и точнее бьют. Если удастся Мелькиму дойти до реки, куда спускаются на водопой козлы и яки, то, быть может, ещё вернётся он в родной когол.
Выбрав себе ружьё полегче — офицерское — мальчик двинулся обратно к мосту.
Надо бы ещё старика Аркайчика похоронить. Но сил на это нет.
Прости уж, Аркайчик, я тебя снегом пока присыплю. Я вернусь за тобой потом, обещаю.
Уже дойдя до моста, остановился. Постояв, пошатываясь на дрожащих ногах, обернулся. Пораздумал с минуту и пошёл обратно.
— Орот! — позвал он, встав у края ямы, в которой всё лежал в той же позе солдат. — Хау, су ёл? [6]
Солдатик открыл глаза. Перевёл отсутствующий тусклый взгляд на голос.
Мельким махнул ему: давай, вставай, выбирайся оттуда.
Лежащий закрыл глаза.
Смирился, видать, уже со смертью. Не хочет шевелиться. Устал бороться. Если сейчас уснёт — всё.
6
Эй, ты живой?