Москва 2087

Белолипецкая Алла

Но краешком глаза он видел, что на него начинают уже поглядывать из толпы. И он не сомневался, что Ирма фон Берг вот-вот выйдет из своего электрокара и поспешит к нему — если только еще не сделала этого. Макс опустил глаза и прикрыл их на пару секунд — лелея надежду, что, когда он откроет их снова, уже обернувшись, прекрасная картина никуда не исчезнет, останется с ним. Так — с закрытыми глазами — он и совершил разворот кругом. А когда он глаза раскрыл, то первыми, кого он увидел, были двое полицейских в зимней форме, которые размашисто шагали к нему. Были уже шагах в пяти или шести от него.

— Ну, пора… — прошептал Макс, широко раскинул руки — как если бы собирался

взлететь — и выкрикнул, сам удивляясь силе собственного голоса: — Я Максим Берестов! Ведите меня к ним!

И, едва он это выговорил, как у него словно бы раскрылся третий глаз. Внезапно он понял, что это было за серебро — покрывшее лес, кусты и сухую траву под ними. Это была седина — сосновый бор поседел в одночасье, как если бы осознал всей своей древесной сущностью, что сейчас творится вокруг. А, может быть, и провидел то, что еще только будет происходить.

2

Макс отстегнул от нагрудного кармана зимней куртки бейдж, на котором успели отпечатать надпись в две строчки: Максим Алексеевич Берестов, сопредседатель совета директоров корпорации «Перерождение». А над этой надписью красовался символ корпорации: дракон Уроборос, кусающий собственный хвост. Сейчас никакой бейджик Максу для идентификации не нужен был. Все, кто находился возле здания захваченного санатория, да и все, кто смотрел ЕНК — Единый новостной канал, с сегодняшнего дня знали Макса в лицо.

Сунув запаянную в пластик карточку во внутренний карман зимней куртки, Максим Берестов распахнул стеклянные двойные двери парадного входа в санаторий, возле которых нес караул полицейский полувзвод. И шагнул в сероватый сумрак неосвещенного вестибюля. А где-то за его спиной громко вещала журналистка ЕНК — вела репортаж в прямом эфире:

— Только что, — тараторила она в микрофон, — Максим Алексеевич Берестов сделал публичное заявление, которого требовали от него противники технологии реградации, захватившие санаторий для особых пациентов. Берестов пообещал: если все заложники будут отпущены целыми и невредимыми, он отзовет свой патент на новую биотехнологию. А без этого патента корпорация «Перерождение» не сможет начать реализацию своего самого амбициозного и широкого анонсированного проекта — возвращения к нормальной жизни миллионов безликих. Сложность ситуации усугубляется еще и тем, что господин Берестов сам прошел трансмутацию. И только что зрители нашего телеканала смогли увидеть, как он выглядит теперь. А в данный момент Берестов Максим Алексеевич, согласно второй части выдвинутых условий, в полном одиночестве заходит в санаторий, чтобы лично…

Её следующих слов Макс уже не расслышал — захлопнул за собой двери. Да и не было у него необходимости журналистку слушать. Он и без того прекрасно знал, что именно ему предстоит.

3

Их было четырнадцать человек. По крайней мере, именно столько мужчин, натянувших на лица лыжные маски, Макс насчитал в просторном конференц-зале захваченного санатория. К удивлению Макса, помповые ружья «Лев Толстой» держали в руках только шестеро: те, кто охранял двери зала, где ряды кресел с полукружьями длинных столов между ними амфитеатром уходили вверх от небольшого помоста с трибуной. Остальные захватчики просто стояли с пустыми руками или ходили по широким проходам, с невозмутимым видом оглядывая пленников. Те сидели не в креслах, а на полу, заведя за голову руки со сплетенными пальцами. На Берестова ни один из несчастных даже не посмел

поднять взгляда. Они не глядели также и на экран огромного телевизора, установленного позади помоста. Звук был отключен — по крайней мере, в данный момент. Но и без него было понятно, о чем идет речь: на экране продолжала говорить в микрофон та самая журналистка из ЕНК. И — показывали снаружи санаторий, внутрь которого Макс удостоился теперь попасть.

Макса поразил запах, стоявший в помещении. И поначалу он решил, что где-то поблизости засорилась канализация. Лишь минуту спустя он понял, в чем было дело — когда одна из заложниц, симпатичная женщина лет тридцати, робко, словно школьница, подняла руку. К ней неспешно, вразвалку подошел один из мужчин в маске, и она что-то шепотом сказала ему. Тот лишь ухмыльнулся в ответ:

— Делай в штаны, — произнес он нарочито громко и отчетливо. — И не забывай, как нужно держать руки.

Женщина, всхлипывая, опять свела руки за головой. И Макс отвел от неё взгляд, чувствуя, как на скулах у него начинают перекатываться желваки.

Впрочем, никто на это внимания не обратил. Берестова тщательно обыскали, отобрали пластиковый ключ от электромобиля и даже потребовали снять наручные часы.

— Могу подарить, — усмехнулся Макс, отдавая их.

Никто его шутки не оценил, а между тем она не была лишена смысла. Ни у кого из присутствующих: ни у заложников, ни у самих захватчиков — часов на руках не было. Исключение составлял один лишь здоровяк лет сорока в летней — совершенно не по сезону — бейсбольной кепке, сразу после обыска подошедший к Максу и единственный из всех не надевший маску. На руке у этого мужчины на запястье тикал массивный, неизвестной марки хронометр.

— Вы здесь главный? — поинтересовался Макс, и, когда здоровяк, искривив полные губы в подобии улыбки, кивнул, задал следующий вопрос: — Как мне обращаться к вам?

И вот тут Макса ждал сюрприз. Ни бессмысленные издевательства террористов над заложниками, ни даже покорность пленников своим безоружным стражам не удивили его. В конце концов, он понятия не имел о том, что происходило в захваченном санатории в течение последних нескольких часов. А подобное поведение заложников и захватчиков вряд ли могло считаться чем-то из ряда вон выходящим. Но вот ответ главы террористов на простой вопрос Берестова оказался, по меньшей мере, странным.

— Зовите меня герр Асс. — Ни малейшего акцента — ни немецкого, ни какого-либо другого, — у здоровяка не было, он только слегка пришепетывал.

— Господин Асс? — переспросил Макс.

Что-то кольнуло его при этом имени — какое-то литературное воспоминание мелькнуло и тут же пропало. Он уловил только, что касалась литературная аллюзия не уже Федора Михайловича Достоевского, любимого писателя Филиппа Рябова, а любимого писателя самого Макса — Михаила Булгакова. Но — к какому именно булгаковскому произведению эта аллюзия относилась и что именно она могла бы означать, Макс, увы, понять не сумел.

— Нет, — здоровяк как-то очень уж резко мотнул головой, — нет, я же сказал: герр Асс. Разве я сказал господин? Вы слышали, чтобы я говорил это слово?

— Не слышал, — сразу же признал Берестов. — Прошу меня извинить за непонятливость. — И, словно для того, чтобы подчеркнуть свое смущение, он взялся за пуговицу на воротнике своей куртки и принялся её теребить.

— Хорошо. — Здоровяк вроде бы успокоился. — Я рад, что мы это выяснили. А теперь идемте, нам надо поговорить.