Москва 2042
Шрифт:
Потом спросил о моих планах на лето, и я не понял, был этот вопрос задан с какой-то задней мыслью или просто из любопытства.
Стараясь себя никак не выдать, я сказал, что вообще-то собираюсь отдохнуть и, возможно, в ближайшее время махну куда-нибудь… Ну, скажем… (я ляпнул наобум)… в Гонолулу.
— Гонолулу! Гавайские острова! — мечтательно произнес Букашев. — Ты знаешь, где только я уже ни шатался, а на Гавайях еще не бывал. Должно быть, хорошо там. Пальмы, солнце, море и гавайки с гавайскими гитарами. Слушай, а ты мою бывшую любовь давно не видал?
— Давно, —
— Говорят, она стала очень религиозна.
— Со временем люди меняются, — сказал я уклончиво.
— Чепуха! — возразил он. — Они меняют предмет поклонения. Но при этом остаются такими же, как были. Да, а тогда она мне с Вовкой-морковкой здорово подсуропила. Я уж думал, и не вылезу. Ну ладно, дружок, рад был тебя повидать. Серьезно говорю, без дураков. Хочешь в Москву кому-нибудь чего-нибудь передать?
У меня, конечно, было кому чего передать, но не через него же.
— Слушай, — сказал я. — А правда про тебя говорят, что ты майор КГБ?
— Ну да, вроде, — согласился он с удовольствием. — Точнее сказать, генерал-майор. Но тебе-то что? Неужели ты думаешь, я с тобой встретился, чтоб на тебя стучать? Нет, братишка, я играю в другие игры и ставлю по-крупному.
Он подозвал официанта и, несмотря на мое сопротивление, расплатился за нас обоих.
На обратном пути я, поглядывая в зеркало, заметил, что за нами, особенно даже не скрываясь, идет зеленый фольксваген, но номер у него не франкфуртский, а кельнский. Я сказал об этом Букашеву, но он отмахнулся.
— Это наши. Не беспокойся, они едут не за тобой, а за мной.
Он попросил меня высадить его у Фир Ярее Цайтен, самой роскошной гостиницы Мюнхена.
Уже выставив ногу на тротуар, он вдруг спросил, не может ли он как-нибудь при случае мне позвонить.
— Когда же ты мне позвонишь, если я уезжаю? — спросил я.
— А, ну да! — сказал он. — В Гонолулу. Я и забыл. Но ты ж не навек туда едешь. При этом он пристально на меня посмотрел. — Когда-нибудь ты вернешься и, может быть, даже захочешь мне рассказать, как там живут гонолульцы. Так я тебе позвоню. Номер твоего телефона у меня есть.
Было похоже, что он знает обо мне больше, чем я думал.
Впрочем, меня это особо не волновало.
Отъезжая от гостиницы, я увидел припаркованные за углом зеленый фольксваген. Потом, по дороге домой, я все время поглядывал в зеркало и сделал несколько проверочных маневров с заездом в глухие переулки и тупики Фольксваген не появлялся, никаких других признаков слежки я не заметил тоже.
По дороге я включил приемник, который у меня всегда настроен на первую программу советского радио. Передавали концерт по заявкам тружеников моря. Сначала неизвестный мне чтец-декламатор читал отрывки из Медного всадника, потом оркестр Большого театра исполнил танец маленьких лебедей из балета Чайковского.
— А теперь, — объявила дикторша сладким голосом, — в исполнении народной артистки Советского Союза… прозвучит украинская народная песня…
— Гандзя-рыбка! — сказал я вслух и как в воду глядел.
Сколько
Не знаю почему, но именно "Гандзя" исполнялась на всех торжественных концертах, посвященных партийным съездам и Дню милиции или еще чему-то подобном, причем исполнительница во всех случаях и во все времена была как будто одна и та же: высокая и полная тетя в черном бархатном платье до пят и с большим вырезом на пышной груди. На грудь эту она клала руки, как на подставку, заламывала пальцы и, лукаво жмурясь, заливалась инфантильным меццо-сопрано:
Гандзя — рыбка, Гандзя — птычка, Гандзя — цяця, молодычка…Боже мой, думал я, неужели в этой стране и вправду никогда ничего не изменится?
Я был в самом разгаре сборов, когда вдруг раздался звонок из Канады.
— Привет, старик, говорит Зильберович.
— А, — говорю, — привет, как жизнь?
— В трудах, — просто отвечает он. — Ты чем-нибудь занят?
— В каком смысле? Сейчас или вообще?
— Ну, сейчас и вообще.
— Ну, вообще-то говоря, занят.
— Так вот, бросай все, бери билет, и чтоб завтра ты был в Торонто.
— Я просто опешил от такого предложения.
— Ты что, — говорю, — милый, одурел, что ли, совсем? Чего это я вдруг все брошу и из Мюнхена помчусь в Торонто? Да что же, мне делать, по-твоему, нечего, в такую-то даль переться?
— Старик, этот вопрос не обсуждается В Торонто заарендуешь кар, какой-нибудь небольшой, незаметный, выедешь на хайвэй, там возьмешь шестой экзит, проедешь ровно два майла, на шулдере увидишь голубой шевроле. На крыше антенна, на заднем стекле жалюзи, номер замазан грязью. Фолуй за этим шевроле, особо не приближайся, но из виду не выпускай. Все!
"Зильберович, как многие эмигранты, пользуется языком, загрязненным искаженными словами местного лексикона car — автомобиль, highway — автострада, exit — выезд, mile — миля, shoulder — в данном контексте обочина, follow — следовать за кем-то."
— Идиот! — закричал я. — Прежде чем отдавать приказы ты хоть по-русски научился бы как-нибудь говорить.
Но эти слова услышала только моя жена, трубка на другой стороне планеты была положена.
— Что такое? — спросила жена встревоженно. — Кто это звонил?