Москва 2042
Шрифт:
— Что значит Си-Си-Си-Пи? — спросил я у Зильберовича.
— Что еще за Си-Си-Си-Пи? — не понял он.
— Ну вон на столбе что написано?
— Ах это? — засмеялся Зильберович. — Ну, старик, ты даешь! Что значит эмигрантская привычка к латинским буквам. Но это, старик, не по-английски написано, а по-русски: Эс-Эс-Эс-Эр.
— Это что же, с советской границы утащено?
— Да нет, это Том сделал. Ну да ладно, ты потом все поймешь.
Какое- то существо женского пола в очень открытом сверху и снизу красном
Бросив меня, Зильберович подкрался к этому заду и вцепился в него двумя руками.
— Ой, батюшки! — вскрикнула владелица зада и, обернувшись, оказалась молодой девахой с простонародным лицом, покрытым веснушками. — Это вы, барин, — сказала она, улыбаясь довольно глупо. — Вы все шутите и шутите, а потом Том спрашивает меня, откеля синяки.
— А ты приходи ко мне, я тебе их попудрю, — сострил Зильберович и, пошлепав ее дружелюбно, сказал мне: — Это наша Степанида. Стеша. Она жена Тома, который перед этим произведением, — он снова пошлепал произведение, — устоять не мог.
— Да вы ж, барин, все кобели, — сказала Стеша, по-прежнему улыбаясь, — и у женщины никакого другого места не замечаете.
Мы пошли дальше, и я заметил Лео, что его отношение к половому вопросу за прошедшее время, кажется, изменилось.
— Да нет, — смутился Лео. — Не изменилось. Но здесь, знаешь, жизнь такая уединенная, скучная, и иногда хочется как-то развеяться.
— А этот Том куда смотрит?
— А он никуда не смотрит, — ответил Лео беспечно. — Он человек широкий.
Когда мы приблизились к крыльцу, на нем появилось еще одно существо, которое тут же кинулось мне на грудь. Это была порядочных размеров овчарка. Я собирался проститься с жизнью, когда почувствовал, что она лижет мне нос.
— Плюшка! — закричал Зильберович, оттаскивая собаку. — Что ж ты за гад такой, за поганец! Ну что ты за собака! Не зря Симыч прозвал тебя Плюралистом.
— Плюралистом? — переспросил я удивленно.
— Ну да, — сказал Зильберович. — Со всеми без разбору лижется. Настоящий плюралист. Но мы его, чтобы не обижать, зовем Плюшкой.
Следом за Плюшкой на крыльцо вышла русская красавица в красном шелковом сарафане, батистовом платочке, сафьяновых сапожках, с большой светло-русой косой, аккуратно уложенной вокруг головы.
— Батюшки, кого это Бог послал! — сказала она, лучезарно улыбаясь мне сверху.
Это была Жанета.
Она легко сбежала с крыльца, и мы троекратно, как принято среди уважающих русские обычаи иностранцев, облобызались.
— Ты совсем не изменилась, — сказал я Жанете.
— Мне некогда меняться, — сказала она. — Мы здесь все работаем по шестнадцать часов в день. А вот ты поседел и растолстел.
— Да-да, — признал
— Ну пойдем, потрапезничаем, чем Бог послал.
Мы поднялись на крыльцо и оказались в просторном вестибюле с колоннами. Прямо поднималась к кадушке с фикусом широкая лестница, покрытая ковром, справа была двустворчатая стеклянная дверь, занавешенная изнутри чем-то цветастым, над дверью висело распятие.
Жанета перекрестилась. Зильберович снял кубанку и тоже перекрестился. К моему удивлению, он оказался совершенно лысым.
— А ты что же лоб не крестишь? — покосилась на меня Жанета. — Воинствующий безбожник?
— Да нет, — сказал я. — Не воинствующий, а легкомысленный.
В трапезной я попал в объятия Клеопатры Казимировны, так же, как и я, за эти годы весьма располневшей. Она была в темно-зеленом платье, в фартуке чуть посветлее и в белой наколке.
Лео повесил шашку на крюк у дверей.
Мы расположились в углу ничем не покрытого большого, персон на двенадцать, дубового стола. Стулья тоже были дубовые.
Клеопатра Казимировна тут же принесла из расположенной рядом кухни чугунок со щами, а Жанета расставила деревянные плошки и ложки.
— Что будешь пить, квас или компот? — спросила Жанета.
— А что, другого выбора нет? — спросил я настороженно.
Зильберович наступил мне на ногу и подмигнул.
— Спиртного не держим, — сухо сказала Жанета.
— А, ну да, — сказал я, — вы, конечно, не держите. Зато я держу.
Я нагнулся за своим чемоданчиком типа дипломат, в котором лежала купленная еще во Франкфуртском аэропорту бутылка немецкой водки Горбачев.
— В этом доме спиртное вообще не пьют, — остановила меня Жанета.
О Господи! — подумал я с тоской, но ничего не сказал.
Зильберович толкнул меня коленом. Я его понял и попросил квасу, вкус которого уже слегка подзабыл.
Щи, к моему удивлению, оказались совершенно пресными, и я стал шарить глазами по столу.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Жанета.
— Да, — сказал я. — Соли, если можно.
— Мы соль не употребляем, потому что у Сим Симыча диабет и бессолевая диета.
— А, да! — сказал я разочарованно. — Я не подумал. А у меня как раз солевая диета.
— Ну да, — добродушно засмеялась Жанета. — У тебя диета солевая и алкогольная.
— Вот именно, — подтвердил я. — И еще табачная.
— Кстати, — заметила Жанета, — у нас в помещениях не курят.
— Это ничего, — успокоил я ее. — Сейчас тепло, я и на улице могу покурить.
После щей дали перловую кашу с молоком, при котором отсутствие соли ощущалось меньше.
Клеопатра Казимировна подробно меня расспрашивала о жизни в Германии, о жене и детях, как мы живем, что делаем. Я объяснил: сын учится в реальшуле, дочка в гимназии, я работаю, жена помогает мне и ездит за покупками.