Московское время

Веллер Михаил Иосифович

Тужась короткими перебежками, снося стенобитный штурм на остановках, достигли они Невы и поползли на мост Строителей. Меж плеч и боков ехала пред Мамриным тонкая женская кисть, с колдуньими кровавыми когтями, с царственным узким запястьем, и на запястье том, на двойном шнурке, блестела золоченая срезанная горошина. Мамрин сощурился, читая ее марку, и - насторожился положением стрелок... Их желтые усики растопырились на восемнадцать минут девятого.

Минувший отрезок занимал обычно десять минут. Не смогли же они тащиться двадцать... двадцать две?.. Мамрин выдернул к телу собственную руку, как пробку из бутылки, повихлял

запястьем, елозя обшлагом о спинку соседа и помогая себе носом, и до предела скосил глаз. Его красавица-дешевка "Ракета" утверждала восемь тринадцать!

Настроение удачного, рассчитанного утра испортилось. Понедельник этот вдобавок выпал первым числом месяца, а "Ракета" куплена в пятницу. Собравшись к новой жизни, он встал раньше, надел на совещание новую сорочку: хотел явиться с запасом...

У Биржи троллейбус вулканически изверг студентов и офицеров, прочие пытались удержаться, хватаясь за любые выступы: Мамрин вспотел. В молодости, на каратэ, тренер, опаздывая, гнал сокращенную разминку "зеленых беретов": один лежит крестом мордой в пол, а второй топчется по нему, давя весом на мышцы и суставы: пять минут - и кимоно мокрое. Утренний вояж не хуже, чего там зарядка: дыхание резче, гретые мышцы гибче, узкий бойцовый проблеск меж век: готов к труду и обороне против действительности.

Скатился транспорт с дуги Дворцового моста, сбросил очередной десант, освобождая место для вздоха по опозданию и похеренным планам. За текучим стеклом деревья голые вклеились в серую муть, расчеркнутую пополам.

Адмиралтейским шпилем. А под шпилем, в адмиральского золота колпаке, четким военно-морским звоном сыпанули куранты две четверти: половина девятого.

Устный выговор, прилюдный, был обеспечен.

Ковыляя и тянясь в двойном гнутом ряду бамперов и фар, вывернули они наконец через трамвайные рельсы под светофор на дымный плотный Невский. Приняли груз, застонали рессорами и, кренясь и шелестя, шаланда с сельдью понесла Мамрина навстречу сужденным злоключениям.

Вялым фруктом висел он под поручнем, безучастно глядя на проносящийся Строгановский дворец, в тихом дворике которого так хорошо было выкрутить некогда сигаретку на пустой скамейке, отделившись тяжелой старинной калиткой от бегучего гама Невского: на рыбный магазин, где кроме пучеглазых океанических чудовищ давно ничем не потчевали: на магазин сорочек, где никогда не было приличных рубашек его, ходового тридцать девятого, размера: на "Кавказский" ресторан, где он вообще как-то ни разу не был: на Казанский собор, куда он однажды водил жену, тогда еще невесту, и с тех пор хранил знание, что это красивейший собор в Ленинграде, а архитектор Воронихин, из крепостных, был на самом деле внебрачным сыном графа Строганова, того самого, чей дворец.

Там проплыла Дума, а не каланче Думы - часы: а на часах - без пяти девять.

Мамрин моргнул, подумал, послушал пустое позванивание под черепной крышкой. С нетвердой преступной улыбкой обратился к соседу:

– Который час на ваших, не скажете?

Вздернулся серый дутый рукав, обнажив пластмассовые "Диско":

– Семь минут десятого.

– А там?
– Мамрин кивнул за окно, но Дума уже сдвинулась за обрез стекла, парень не понял.

В аркадах Гостиного таранились по спискам и без списков покупательские колонны, на Галере кучковалась, перекидывая сделки, фарца, а

на Садовой, над трамваем, над серым камнем, за угловым, огромным, выгнутым, многостекольным окном Публички - часы, привычные, круглые, малозаметные постороннему, и стрелку - вразлет: девять часов пятнадцать минут! будьте любезны!..

В прострации Мамрин миновал Катькин садик - и решился, с неловкостью ощущая запретную бестактность своего вопроса:

– Который час?

– Десять, - доброжелательно отозвался золотозубый мешок.

Изящноусый кавторанг предъявил из-под черного сукна "Командирские" с красной звездочкой и фосфорными стрелками:

– Десять сорок две.

– Вы уверены?
– странно спросил Мамрин.

Кавторанг отвечал с превосходством:

– Хронометр!

Усмехнувшись мстительно, Мамрин без церемоний дернул за меховой локоток надменную манекенщицу, запустив традиционной до идиотизма фразой: "Девушка, который час?". Девушка шевельнулась презрительно. Мамрин допытывался:

"А то вот товарищ утверждает, что сейчас без четверти одиннадцать". Сменив гнев на милость:

– Пять минут двенадцатого, - обронила она в сторону.

– Ну что вы, у меня в одиннадцать лекция в училище, - опроверг моряк.

– Плакала ваша лекция, - без сочувствия сказала манекенщица.

Тетища с сумищей, ядреный и несъедобный продукт городского естественного отбора, до всего дело, встряла судейски:

– Без двадцати двенадцать. Я к двенадцати в больницу к мужу еду, всегда в это время.

– Вы что, нездоровы?
– гуднул немолодой работяга.
– Я к семи на смену еду.

Все ехали по своим делам.

Оставив их разбираться, Мамрин угрем заскользил к кабине, протискиваясь и извиваясь. Огромную баранку пошевеливала брюнеточка в стрижке "под полубокс" (так это раньше называлось?). Мамрин пленной птицей заколотился в перегородку. У перекрестка она отодвинула форточку:

– Билеты?

– Вы по расписанию едете? Что? по расписанию?

– По, по!..
– захлопнула отдушину и, пробурчав совсем не девичье, но вполне солдатское, нажала педаль хода. "А время?" - булькнул в стекло Мамрин, уж заметив: часы в приборной доске - на половине первого.

– Сейчас ровно час, мужчина, - помог студент, очкатый - бородатый.

– Ночи!
– добавил его друг, и, гогоча, они вывалились:

– Сколько времени, ваше величество?

– Сколько вам будет угодно, ваша честь!

Рухнув на площадь Восстания, Мамрин утвердил со всей возможной прочностью ноги и воззрился в охватившее его пространство Гранитный дурацкий карандаш, увенчанный геройской звездой, торчал, как ось, посередине беспорядочного вращения каменной, бензиновой, металлической, людской мешанины. Беспросветный стальной колпак без малейших проблесков светила покрывал ее.

И победно и непререкаемо слали знак на все четыре стороны света циферблаты твердыни Московского вокзала: час. Двадцать минут пятого. Семь сорок. Одиннадцать ноль семь.

– Сколько времени!!!
– воззвал к небесам Мамрин. Небеса опустились, и Божья ладонь прихлопнула егозливую букашку.

– ...Почему шумим?
– спросил сержант, и передвинул рацию на ремешке к груди.

– Сколько времени?
– уцепился Мамрин.

– А в чем, собственно, дело?
– сержант неободрительно принюхался.