Московское наречие
Шрифт:
Но когда она щелкнула в бубен под мышкой, звук пронзил сердце и отворил вежды. Обведя рукой рыже-кудрявых цыганят, Рая без предисловий сказала: «Бубенчик, это твои сорванцы!» Они скучали и дурачились, швыряли в лангусту камешки и подбирали, как мама в прежние годы, ягоды, плоды, корешки, немедленно суя в рот. Кроме недоумения, Туз ничего не ощутил. Душа не встрепенулась, как ни понуждал ее к скромным хотя бы родственным чувствам. Ну, еще куда ни шло – один-двое. А тут целая шайка, не менее дюжины! Наверное, именно так смотрит отец множества на свое потомство, не в силах различить и выделить. К тому же
«Можно сказать, отложенным платежом! – улыбнулась Рая, поняв расчеты. – Берегла в пробирке до подходящего времени, пока не вышла замуж за цыганского барона. Он хочет видеть тебя сейчас же»…
Дети из пробирки, Рая и цыганский барон не помещались в голове, и без того отягощенной алькальдом, гражданством и банком. «Не идет ли дело к взысканию алиментов? – мелькнула мысль. – Не против, но не из Грушиного же наследства выплачивать!» Опасаясь скандала с поножовщиной – мало ли, какие у цыган причуды! – поинтересовался: «Надеюсь, ты не рассказывала лишнего?»
«Он и без меня все знает и видит», – не слишком-то успокоила Рая и приоткрыла тяжелый полог шатра.
Внутри сияла странная лампочка без проводки. Такой пронизывающий неземной свет Туз встречал только в стриптиз-барах.
«Этот лампион освещал еще темную основу мироздания, – раздался голос. – Под ним ничего не скроешь». Барон свободно восседал на каменной голове пернатого змея. Вылитый Шри Шримад с фотографии Клары – пожилая игуана с широченным губастым ртом. Да и говорил так, будто только что с планеты Брахмачарья.
«Цыгане – потомки Лилит, первой жены Адама, – сразу взял быка за рога. – Ангел погибели Абандона, приходящий из смертельной бездны во главе полчищ саранчи, долго понуждал нас скитаться по миру»…
Достаточно огорошив словом и видом, предложил сесть на коврик и перешел к более современной истории: «В конце первого тысячелетия нашей эры, между правлением Чандрагупте Второго и Делийским султанатом, монголы из киданского царства Ляо проникли в Бхарат, то есть Индию, и похитили часы, отмеряющие время Брахмы – века кальпы. Известный как оберег Индры, бронзовый квадрат с пятью камнями поддерживает государственность народов. С его помощью Чингисхан покорил многие земли и создал великое ханство. А цыгане, владевшие прежде целой страной Тохаристан, рассеялись без него по миру»…
Туз мало почерпнул из этой насыщенной речи. Кроме Чандрагупты, созвучного Брахмачарье, ничего не задержалось в голове.
«Да это и не важно, – ободрил барон. – Значимо другое – часы кальпы показывают, что пора нам осесть на своих землях в Белизе. Нынешний век станет цыганским. А через тысячи лет Гитания будет самой могущественной страной на земле».
«Любопытно, – думал Туз, изо всех сил гоня мысль, что слушает полоумного. – Но я-то тут при чем?»
«Все мы Божьи дети, а в этом мире безотцовщина – сироты и подкидыши, – заметил барон и приступил к техническим подробностям. – Белиз входит в Британское Содружество наций, и у нас есть договор с королевой, а документы уже на подписи в секретариате Содружества. Конференция стран изберет меня губернатором. Восьмого апреля в международный день цыган после восхода солнца Белиз будет нашим. Так передай мне оберег Индры!»
«Ах,
Барон немедленно успокоил: «Индра все быстро расчистит! Вложу его в зубы пернатому змею Кукулькану, и начнется светопреставление, или преображение мироздания. Но нам еще нужен и твой Будда. Новой стране требуется старая крепкая вера».
«А не много ли ко мне претензий?» – заартачился было Туз.
«Такое у тебя предназначение! – твердо сказал барон. – Ты теперь отец родной всем цыганам. А вот награда за труды, – вытащил из каменной пасти мешочек, вроде банковского. – Тут и на гражданство, и на хороший дом». И повел рукой, так что полог шатра откинулся, как от порыва ветра, предлагая удалиться.
На площади у подножия лангусты Туз пытался сообразить, что это такое было – не краткий ли обморок от метеозависимости в преддверии урагана? Однако, прощаясь с Раей, задал вопрос, тревоживший все эти годы: «Скажи, кончала ли ты со мной?»
Она поморщилась, как бывало, когда подхватывала с земли что-либо малосъедобное: «Слово слишком плоское. Ни о чем не говорит. Бубенчик, я испытывала дуэнде, как на вершине танца фламенко, когда все миры под ногами – рушатся и воскресают. Иначе бы разве завела от тебя детей? Впрочем, вся моя жизнь – сплошное дуэнде»…
Звучало и впрямь не хуже оргазма. И Туз повинился, будто школьник, не решивший домашнюю задачу: «А вот слово для начала, о котором ты просила, не сложилось»…
«Забудь, – ударила Рая в бубен. – Основа, поверь, уже есть, а окончание само собой явится. Услышишь его в грозе и буре». И направилась к шатру, заметая память о себе длинным подолом.
Когда Туз явился домой с цыганскими посыльными, Груша охнула: «Гитанос по всему городу – не иначе, к концу света!» А увидев, как он снимает Будду со стены, разревелась: «Да что же это такое? Все из дома тащит!» Она была невероятно ранима. Легко испытывала униженность и растоптанность, горько плача от жалости к себе, и тогда становилось видно, насколько хрупок их странный союз.
Удивляясь, почему живет на краю света с этой мало знакомой женщиной, Туз все же постарался ее успокоить: «Он будет символом нового государства, как когда-то у нас серп и молот». И рассказал о планах барона, чем вконец расстроил Грушу: «Заботишься неведомо о ком, а обо мне не думаешь. Это моя страна! Сделай так, чтобы я стала принцессой, и ты не безликим тузом, а королем бубновым!»
«Без революции тут не обойтись», – усмехнулся он.
«А хоть бы! – запальчиво воскликнула Груша. – Знаешь, как в Сальвадоре борется фронт Фарабундо Марти?! Можешь съездить и набраться опыта. А пока разберись хотя бы с окнами – ураган на пороге»…
В городе, будто накануне бомбежки, заклеивали стекла бумажными полосками крест накрест, забивали досками или прикрывали ставнями.
Сизые тучи скрыли верхушки деревьев, и виднелась лишь шейка лангусты. Где-то повыше уже зарождалось, наверное, шестое солнце этого мира, и в воздухе витало тревожно-восторженное ожидание, как перед свиданием с новой возлюбленной, настолько желанным, что и подумать о нем заранее боязно.