Московский упырь
Шрифт:
– Тут все в тайности дело, – негромко пояснил Михайла. – За Ефимом-то батюшкой его человечек специальный был пущен – следить. Ефим про то прознал – вот и делал вид, что ездил просто на постоялый двор – пьянствовать. А на самом-то деле здесь только переодевался – и в Замоскворечье, к зазнобушке… Да что мы все о грустном? Выпьем?
Не дожидаясь ответа, Михайла намахнул кружку и, утерев губы рукавом, поднялся с лавки:
– Ну, благодарствую за вино… Пора мне.
– Счастливо.
Приятели дождались, пока он вышел, и тоже направились по своим делам. Хозяину,
Засели у себя на усадьбе – по пути было, от Большой Якиманки до Кузнецкой идти – тьфу. Поговорили, прикинули, что к чему, выходило – на Кузнецкой следовало искать какого-нибудь богатого человека, купца или из мастеровых. Ясно, что не боярина и даже не дворянина.
– Тем лучше, – потер руки Прохор. – Быстрей найдем.
Тут же и отправились, пересекли проулками Козьмодемьянскую, Ордынку – и вот она, Кузнецкая, до самой крепостной стены стелется. Пара церквей золотятся маковками. Высоких хором нет, зато много обширных усадеб – ну, понятно, считай, кругом кузнецы, потому и улица так названа. Морозец после полудня спал, небо затягивалось палевыми полупрозрачными облачками, сквозь их пелену мягонько проглядывало солнышко. Оно еще улыбалось, светило, но уже ясно было, что к вечеру пойдет снег. Ну и пес с ним, пусть идет, детишкам на радость, лишь бы не мокрый, с дождем.
Выехав на Кузнецкую, приятели придержали коней.
– Ну что? В какой-нибудь кабак заглянем? – предложил Прохор.
Ивана передернуло. Да уж, не хватало еще кабака!
– Нет… Уж лучше – к церкви.
Подъехав к Божьему храму, спешились, подошли к паперти, осмотрелись. Рядом с горки, крича, неслись на санях вниз ребятишки, смеялись, слетая кувырком в снег.
Прохор аж позавидовал:
– От, славно-то!
– Так спроси санки-то, прокатись! – засмеялся Иван.
– А и прокачусь! – Парня, видно, заело. – На спор?
– На спор! – Иван азартно протянул руку. – Что ставим?
– Алтын!
– Алтын? Согласен… Ну, что стоишь? Иди, прокатись.
Прохор замялся – к церкви как раз подошли какие-то девушки в беличьих шубках, и ему не очень хотелось выглядеть глупо. Вот, скажут, несется на санках этакая орясина – в детство впал, что ли? Девки, как назло, не уходили, наоборот, во все глаза смотрели на горку, шушукались. И Прохор наконец решился.
Сдвинув набекрень шапку, подошел ближе:
– А что, девушки, прокатимся?
Девчонки оглянулись и засмеялись:
– А у тебя санки есть?
– Так вон, спросим у ребятишек!
Иван даже позавидовал – вот ведь повезло черту!
И в самом деле, Прохор живо отыскал санки, длинные, с полозьями, усадил девок и, присвистнув, помчался под гору. Эх, и здорово же они неслись… правда, недолго – налетев на какую-то коряжину, кубарем покатились в сугроб, поднимая снежную, золотящуюся на палевом солнышке пыль.
С хохотом выбрались из сугроба.
– Ну что, девчонки? Еще разок?
Те опасливо оглянулись:
– У нас тут маменька посейчас выйдет… Боимся! Нет, мы лучше пойдем. А за катанье благодарствуем –
Девчонки, стряхнув друг с дружки снег, быстренько побежали к церкви.
А к Прохору пристал плачущий мальчишка – тот, чьи санки.
– У-у-у, – заныл. – Полозье-то мне сломали-и-и…
– Какое еще полозье? – обернулся Прохор.
– Какое-какое… Вот это! Железом, про между прочим, оббитое… у-у-у-у…
– Да не реви ты, ровно корова, сделаю я тебе полоз – сам кузнец. Лучше скажи: где тут ближайшая кузня?
– Эвон, – парнишка показал рукой. – Тимофея Анкудинова кузницы… У него самолучшие кузнецы.
– Тимофея Анкудинова? – переспросил Прохор. – Кузницы… Так он, стало быть, богат, твой Тимофей?
Мальчишка шмыгнул носом:
– Да уж, не беден.
– Кузницы, говоришь, у него… А дочки на выданье, случайно, нет?
– Как же нет? Есть… Марьюшка.
Митрий явился в приказ к вечеру. Сбросил однорядку на лавку, кинул шапку на стол.
– У всех, – сказал. – У всех убиенных чего-то не хватало – про сердце-печень не знаю, а жир срезан!
– Ну, я же говорил – ворожеи! – хлопнул в ладоши Иван. – Чего Ртищев-то мыслит?
– Ворожей велит пощипать осторожненько… Да ведь ты и сам его слова слышал.
– Да слышал… Ну, теперь хоть ясно, где искать.
– Ясно? – перебил обоих Прохор. – А, между прочим, остоженские на ошкуя думать горазды!
– Ошкуй, ошкуй, – Иван задумчиво провел рукой по столу. – А может, ошкуй-то – прикормленный?! Теми же ворожеями-колдунами!
– А может, колдуны просто за этим медведем следом ходят, – предположил Митька. – И как тот кого задерет, так и они тут как тут – и жир берут, и внутренности. А знатных выбирают, потому что ведь с кого еще-то жир можно срезать? Простой-то народ, чай, до сих пор голодает. Не такой, конечно, голод, как два лета назад, но все ж не сытно.
Иван с Прохором переглянулись:
– Молодец, Митрий! Смотри-ка, ловкая у тебя придумка вышла. И впрямь – вот, оказывается, чего богатеев-то режут. А мы – народ небогатый – ночами можем запросто по Чертолью ходить.
Митрий покривился:
– Ага, иди-ка пройдись. Живо по башке кистенем получишь! Жира у нас, конечно, нет… Зато на кафтаны да зипуны любой тать польстится.
Снаружи послышались шаги и надсадный кашель, и в приказную горницу вошел Ртищев. На думном дворянине поверх кафтана был накинут длинный испанский плащ из плотной черной ткани с серебряной вышивкой, острая – на европейский манер – бородка победно топорщилась.
– Был у Семена Никитича, – взмахом руки велев подчиненным сесть, объявил Ртищев. – С думами нашими насчет ворожеев он согласился, велел искать. Про ошкуя тоже не забывать наказывал, боле того… – Андрей Петрович вытащил из-за пазухи бумажный свиток. – Вот списки бояр, кои медведей ручных держат.
– Ничего себе! – удивленно воскликнул Митрий. – Это как же узнали? Неужто по боярским усадьбам ходили, а?
– То не наше дело, – Ртищев помрачнел. – Сами знаете, в сыскном нынче людей – мнози. Все Семена Никитича радением.