Московский клуб
Шрифт:
— Что, это относится и к завещанию Ленина?
Зиновьева резко вздрогнула и напряглась, но через несколько секунд взяла себя в руки и, хитро улыбнувшись, спросила:
— Вы приехали сюда поговорить со мной об истории? Могли бы просто почитать книги. Об этом завещании теперь знают абсолютно все.
— Я имею в виду другое завещание Ленина.
— Да? А что, было какое-то другое? — Зиновьева с показной скукой пожала плечами. Она нервно вертела в руках пустую чайную чашку.
— Я думаю, вы и сами
— А я думаю, что нет, — отрезала она.
Стоун улыбнулся и решил положить конец этим препирательствам.
— Это выяснилось в ходе плановой проверки вашего дела, — сказал он и замолчал, ожидая ее ответа. Но старуха молчала. Тогда он произнес как можно безразличнее:
— Он ведь был отравлен, не так ли?
Она опять долго не отвечала и когда наконец собралась, слова ее почти потонули в гуле холодильника, включившегося вдруг в соседней с комнатой кухне.
— Я думаю, да, — торжественно произнесла она.
— Что заставляет вас так думать?
— Он… он написал об этом и дал мне перепечатать это письмо. Попросил сделать два экземпляра: для Крупской, его жены, и для… — она вдруг замолчала.
— Так кому предназначался второй экземпляр?
Зиновьева сделала слабый жест рукой и произнесла с безнадежностью в голосе:
— Я не знаю.
— Знаете.
Последовало долгое молчание, затем Стоун продолжил:
— Ваш контракт предусматривает полное сотрудничество. В противном случае в моей власти прекратить материальную поддержку…
Она торопливо перебила его, слова посыпались, как горошины:
— Понимаете, это было так давно… Да это и неважно. Был какой-то иностранец. Ленин боялся, что в его же доме против него что-то замышляют… Думаю, что так оно и было. Все, даже садовник, повар и шофер, были сотрудниками ОГПУ, секретной полиции.
Теперь она говорила так быстро, что Стоун с трудом понимал ее.
— Почему? Почему он отдал второй экземпляр иностранцу? — переспросил он.
— Он боялся Сталина, боялся, что Сталин может сделать что-нибудь с Крупской. Ленин хотел быть уверенным, что документ будет увезен из страны.
— Кто был этот иностранец?
Она отрицательно покачала головой.
— Вы ведь знаете его имя, верно? — ровно произнес Стоун.
Зиновьева не могла больше сопротивляться.
— Это был высокий и красивый американец. Бизнесмен. Ленин встречался с ним несколько раз. Но это все неважно.
— Его имя?
— Уинтроп Леман.
После долгой паузы она, немного скосив глаза, тихо повторила:
— Леман… Ленин встречался с ним несколько раз.
— Он приезжал в Горки?
— Да. Уинтроп Леман.
— О чем говорилось в письме? О возможном отравлении?
— Не только, — она опять говорила очень медленно, — Ленин сделал кое-какие наброски… накануне отъезда в Горки. Он был тогда
Она замолчала.
— Значит, этот документ — решительное осуждение советского государства самим же его создателем, — тихо произнес Чарли. Слова прозвучали по-дурацки, как будто он сказал прописную истину. — И сейчас он у Лемана.
— Как-то раз Ленин потребовал отвезти его в Москву. Мы пытались отговорить его, но он настоял на своем. Всю дорогу он подгонял шофера. В Москве он сразу поехал в Кремль и пошел в свой кабинет.
— Вы были с ним?
— Нет. Я узнала обо всем этом уже позже. Он осмотрел стол в своем кабинете и увидел, что секретный ящик открыт. Он обыскал все, он был взбешен, кричал на всех вокруг. Но письмо пропало… Но он… он восстановил его по памяти.
— И продиктовал его вам, — продолжил Стоун. — Это и был документ, напечатанный вами в двух экземплярах…
— Да.
— У вас есть свой экземпляр?
— Нет, конечно, нет. Я его даже почти не помню.
— А что случилось с экземпляром Крупской?
— У нее его наверняка отобрали.
— А копия Лемана?
— Я не знаю. — Из соседней кухни доносился запах куриного бульона, щедро приправленного чесноком.
Чарли вдохнул уютный запах старого дома, оглядел комнату и спросил:
— А почему вы считаете, что его отравили? И кто это мог сделать?
— Пожалуйста, не ворошите всего этого, — взмолилась она. — Пусть люди думают, что Ильич умер своей смертью, тихо и мирно.
— Но ведь было произведено вскрытие, не так ли? Мне кажется, что…
— Ладно, — Зиновьева, слабо взмахнув рукой, выразила свое согласие со сказанным Чарли. — Да, вскрытие было. Врач обследовал внутренние органы, но ничего подозрительного не обнаружил. Тогда вскрыли череп… — Она скроила гримасу отвращения и продолжила: — Мозг был… как камень. Он у него затвердел. За-твер-дел, — произнося это слово, она постучала указательным пальцем по столу. — Когда по нему постучали скальпелем, он звенел.
— Это артериосклероз. А они искали следы отравления в организме? — тут Чарли перешел на русский язык: он не сомневался, что бедной старушке так будет намного легче. И действительно, она взглянула на него с благодарностью и ответила:
— Нет, зачем им это было нужно?
— У них что, не было оснований подозревать, что Ленин отравлен?
— А вы знаете, что личный врач Ильича, доктор Готье, просто отказался подписывать заключение о вскрытии? Он отказался! Он точно знал, что Ленина отравили. Это же исторический факт!