Московский гость
Шрифт:
Он стал, уже почти сознавая это, другим человеком, и этот другой человек не хотел, чтобы ждущие его в коридоре увидели, как с ним обошлась неведомая злая сила. Поэтому он попросил Корешка вывести его из операционной через другую дверь.
– Это можно устроить, - ответил доктор.
– Но вам вообще-то лучше остаться в больнице, я вас обследую, посмотрю, что можно сделать, мой юный герой... Оставайтесь! Вы любопытны со всех точек зрения, а в высшем смысле и вовсе принадлежите науке и просто обязаны стать объектом научного наблюдения.
– Хорошо, - согласился Руслан.
У доктора живее и надежнее забилось сердце, как это случается с охотником, взявшим след редкого зверя. Он в возбуждении схватил Руслана за руку и вывел в коридор, с вожделением косясь на клешню, которую тот застенчиво прятал за спину. В коридоре никого не было, Руслан увидел это, зрение вернулось к нему.
18.БЕЛОВОДСКИЙ ЛАБИРИНТ
Питирим Николаевич только взбеленился из-за клешни и не более того, а Руслан, как уже говорилось, почти сразу понял то, что так и не открылось его учителю: от прежней жизни мало что осталось, клешня круто и в каком-то смысле необратимо меняет его существование, и прежде всего он должен предусмотреть возможность в любой момент скрыться, затаиться, лечь на дно. Ему необходимо заиметь сховище, нору, своего рода маленькую укрепленную крепость. Если прежде он жил в условиях человеческой культуры, то теперь он должен создать культуру собственную, культуру человека, у которого вместо руки образовалась безобразная клешня. Он прибежал домой, но тут же сообразил, что долго находиться там не сможет. Мать включила свет и пристально посмотрела на него. Когда-то подвал, где обитал Руслан с матерью, показался вдове Ознобкиной жутковатой пещерой, уходящей в какие-то неисповедимые недра и глубины. Но тогда в доме не было света и вдове пришлось обретаться с жителями подземелья в темноте, а сейчас свет был, старуха с его помощью рассматривала и изучала сына, нутром чуя в нем что-то новое, подозрительное, весь же подвал только и представлял собой что дрянную комнатушку, обшарпанную и заставленную всякой рухлядью. Здесь же были кухня, раковина с водопроводным краном и вонючее ведро, куда старуха но ночам справляла малую нужду, ленясь выходить во двор. Сколько раз будила Руслана струя, мощно ударявшая в стенки ведра, и он смотрел в испещренный бликами неведомого происхождения потолок, слушал и удивлялся мощи маленького тельца матери, исторгавшего такой водопад. А сейчас, когда мать настороженно смотрела на него, он подумал о предстоящем ночью пробуждении и понял, что устал и не хочет больше слушать этот бесстыжий материнский шум. Как ни прятал он за спину свое уродство, старуха углядела что-то:
– Покажи! Покажи!
– закричала она.
Руслан секунду-другую подержал на виду у матери клешню, а затем, оторвав от простыни большой лоскут, принялся деловито обматывать ее.
– Я говорила тебе!
– запричитала старуха, едва придя в себя от изумления и ужаса.
– Предупреждала! А все эти люди, с которыми ты связался! Они старше тебя, и ждать от них добра нельзя было! Вот они тебя и довели до беды! А слушался бы меня, все было бы хорошо! Учился бы в университете!
Руслан решил сбежать к вдове. К кому же еще! Он не мог и думать о возвращении к Греховникову, который сейчас был способен разве что радоваться возможности поблагодарить его за благодеяние, наверняка искал его, чтобы выразить свою благодарность, радуясь тому, что испытывает ее, а еще больше своему избавлению от страшного подарка Шишигина.
Никого, кроме вдовы, больше не было у Руслана. Со всех сторон грозила опасность - во всяком случае так рисовался ему обещанный Плинтусом суд - и лишь Катюша находилась в тихом, уединенном уголке, куда не набегали суетные и гибельные волны внешнего мира. Кто защитит его, если не вдова Ознобкина? Она богата и влиятельна, к ее мнению прислушиваются в городе, и если она возьмет его под свою опеку, ни один судья не посмеет подступиться к нему.
Он встал, и старуха, проворно подскочив, вцепилась в него.
– Куда?
– закричала она.
– Не пущу! Кто согреет мою старость? Ты должен остаться со мной! Бедный мой мальчик! Что с тобой сделали!
Молодой человек был значительно выше своей матери, и она казалась не более чем сорняком, цеплявшимся за его ноги, поэтому он не рассматривал ее как серьезное препятствие на своем пути. Однако эта маленькая старая женщина была виновницей его дней, и если бы она напомнила ему о его происхождении, произнесла бы сакраментальные слова "плоть от плоти моей", он, наверное, возвысился бы и до трагедии, порывая с ней, доказывая, что умом благодарен ей за ее труды, но в душе своей не считает возможным радоваться подаренной ему жизни. Но она всего лишь эгоистически заботилась о своей предполагаемой старости, которую уже сейчас, будучи весьма глубокой старушкой, совсем не беспомощно проводила, если вспомнить - подумал он как она жрала рыбу, выползшую
– Все кончено, мама! Я ухожу! Я ухожу навсегда! Прощай, мама! Мне нельзя здесь оставаться!
И он шагнул к двери. Мать, в страхе за свое бедное дитя и в гневе на его непослушание, схватила маленький деревянный меч, оставшийся от детских игр ее сына, и устрашающе замахнулась им. Ее лицо исказили отчаяние и злоба. Руслан, зацепившись за ножку кровати, упал на пол, и удар меча пришелся по воздуху, а старуха, вложившая в этот удар слишком много силы и страсти, но обрушившая его в пустоту, не удержалась на ногах и повалилась на грудь сына. Затем она скатилась на пол, продолжая размахивать мечом, и эти мелькания грозного в руках той разъяренной фурии, какой она стала, оружия мешали Руслану встать, проносились низко над его лицом, сковывали его внимание, парализовали его волю. Но он не отказался от мысли о побеге. Он сдернул обмотку с клешни, выставил последнюю и поймал меч в узкую расселину между ее длинными отростками. Старуха закричала в ужасе, как бы только сейчас сообразив, что сделалось с рукой ее сына, а может быть, и оттого, каким страшным, нечеловеческим оружием он победил ее. И вслед за той настороженностью, с какой она высматривала в нем новизну, еще до того, как она увидела его желание бросить ее, в ее сердце пришла, хотя она далеко не сразу осознала это, необыкновенная неприязнь к сыну, словно бы переставшему быть сыном, поскольку у него возникла часть тела, к происхождению которой она не имела никакого отношения.
Руслан воспользовался ее замешательством и вскочил на ноги, а она схватила руками его штанину и повисла на нем, как муха на липучке, визжа от ярости и бессильной тоски. И такая она была легкая, что сын, припустив к двери, протащил ее несколько метров и как будто не заметил этого. Однако он не сознавал ужаса происходящего, потому что мать была безумна и делала из жизни то, из чего он всей силой своей души стремился вырваться. Она была того же разряда, что и окровавленный жирный человек, с носилок погрозивший ему судом.
На улице Руслан вздохнул свободнее, с облегчением, забывая мать. Он снова обмотал клешню куском простыни, который весьма кстати прихватил, и, сделав это, решительно зашагал к особняку на Кузнечной.
Вдова Ознобкина после разговора с Шишигиным, многое объяснившего ей в жизни современного Беловодска, но не прояснившего в ней ее собственную волю, а скорее запутавшего и запугавшего, как-то притихла, затворилась в особняке и потеряла некоторые из своих дурных привычек. А некоторые чуть ли не намеренно стала считать дурными, например, созыв гостей на культурные вечера. Это отпало, напуганная и притихшая Катюша больше и слышать не хотела о гостях, о чем-то шумном вокруг нее, изменчивом и пустом, не отвечающем жестокой и темной правде мира, свет на которую пролил Шишигин. Отказалась она и от дурманящих паров. И от самого Шишигина, который сунулся было с новым визитом, но получил вежливый, однако непреклонный отказ; вдова заподозрила его в связях с тем миром, о котором он столь бойко и осведомленно повествовал.
Она сидела дома, никого не принимала и выходила лишь иногда в магазин, чтобы пополнить запасы провизии. Но и на этот счет она подумывала организовать доставку продуктов на дом, благо средства позволяли ей пользоваться такого рода услугами, не очень-то широко практикующимися в Беловодске. Она боялась выходить не потому, что будто бы на улице ее как раз и подстерегают шишиги (так она, в отместку Шишигину за его страшный рассказ, окрестила мерещившихся ей всюду врагов), да и отнюдь не выдумывала, будто эти шишиги уже составили против нее заговор, чем-то отличающийся от того, который они составили против всех беловодцев, захватив власть в городе. А к тому же знала, что когда уж шишиги ополчатся против нее, то ни на улице ей не найти спасения, ни стены дома не помогут ей. Она видела их в действии, помнила нашествие Кики Моровой. Стралась же она не бывать на улице потому, что там острее чувствовала свою беззащитность. А дома было спокойнее и прохладнее, тенистее, и, сидя в тени, она иногда позволяла себе отвечать утвердительно на предположение, что Шишигин все-таки маленько переборщил, сгустил краски и если в городе действительно творится что-то нехорошее, то все же не до такой степени, чтобы было сопоставимо с тьмой первобытных времен.