Московский гость

Литов Михаил

Соня отнюдь не расчувствовалась в ответ на эту горькую исповедь шута.

– Думай, если не хочешь прогореть. На то ты у нас и затейщик, чтобы находить выход из любой ситуации.
– Она поднялась, собираясь уходить.

Говорила девушка громко, не церемонясь, и ужинавшие артисты слышали ее слова. Стыд объял их, и они, втянув головы в плечи, пониже склонились над тарелками с пищей, чтобы не встречаться взглядами с развязной девчонкой, рассуждавшей о них словно о марионетках и поучавшей своего дружка, как получше управляться с ними. Надо сказать, Макаронов не воспринял Сонину критику всерьез, он полагал, что в действительности она ошеломлена

премьерой и завидует его триумфу, а потому и наводит тень на плетень.

Провожая Соню до входной двери, он мысленно уже посчитывал прибыль, в самом деле баснословную по первым, приблизительным, на глазок, прикидкам. Деньги словно сами потекли в руки, что способно было бы поколебать выдержку и менее жадного до них человека. У Макаронова был вид незадачливого праведника, возведшего очи горе в поисках истины и заработавшего шишку от градины размером с голубиное яйцо, ему, ошарашенному, как в дурном сне снились перепавшие артистам чаевые, и в этом сне он метался по холлу кафе в своем шутовском балахоне и колпаке, обдумывая, как, под каким благовидным предлогом заставить их поделиться с ним. И голова его шла кругом. С улицы медленно и величаво, как преисполненные непобедимой мощи ледоколы, вплыли писатель Шишигин и вдова Ознобкина.

– Прошу прощения, мы закрываемся...
– начал Макаронов. Он провел ладонью по лицу, стараясь сбросить наваждение, которое, представлялось ему, опутало его как паутина, и узнать этих неурочных посетителей, чьи лица казались ему смутно знакомыми.

Но тут вперед выскочила сияющая Соня Лубкова. Она преобразилась до неузнаваемости, от уныния и скуки, охвативших ее во время представления, не осталось и следа. Ее глаза изливали на писателя потоки любви и восхищения. Вот воистину великий человек, вот кому следует завидовать и подражать!

– Неужели это правда? Я вижу перед собой гения? Живьем? Это вы? Это возможно? Сказка становится былью? Ах, вы меня не знаете, - затараторила она.
– А возможно, и видели мельком, в нашем тесном городке возможно, знаете ли, все... Я поэтесса, ну и вообще писательница. Я иногда выступаю на литературных вечерах, читаю и декламирую, да, по особым и настоятельным просьбам присутствующих... Вы человек у нас новый и сразу воссиявший! Что бы такое отчебучить? Чем бы вас поразить? Боже мой, эти ваши волосы... всегда зачесанные назад и всегда влажные... сколько в них экспрессии, сколько вызова общественному мнению! Откройте секрет, чем вы их смазываете? Кой-какой жирок, который еще можно выжать из попавших в ад душ, а? О, вы такой дьявол, такой вельзевул и люцифер! Эта ваша неизменная улыбочка... Утащите меня в ад, господин Шишигин! Не хотите ли послушать мое последнее сочинение?
– И, не дожидаясь ответа, Соня принялась декламировать:

Я написала стих о том,

что мне совсем не скучно ночью,

и отнесла редактору журнальному его,

который в дедушки годился мне.

Шишигин, подбоченившись, прервал декламацию грубым хохотом. Однако его глаза не смеялись, в них застыла вечная, не зависящая от смен настроения презрительная улыбка. Он презирал людей, восхищавшихся его творчеством, девушек, стряпавших бойкие вирши, и древних мастодонтов, сидевших в редакциях журналов. Он был велик тем, что, хохоча как глупый мальчик, в то же время смотрел на Соню взглядом опытного палача, смотрел как на жертву, которой недолго осталось бегать от застенка, где он царь и бог. Но все это не смутило поэтессу.

– Правду ли говорят

люди, - закричала она, - что вы публично пустили ветерок прямо под нос бедному писателю Греховникову? Что это значит? И как это было? Какую, наконец, цель вы преследовали? Я нарываюсь, о, я понимаю! Но что я могу поделать? С собой? Ровным счетом ничего! Я уже не принадлежу себе!

За ее спиной Макаронов оттого, что она заставляла его мучительно ревновать, и что не выдумывался предлог заставить артистов поделиться с ним чаевыми, и что он за один вечер страшно разбогател, пустился в пляс. Он, окрыленный, ужасно помолодевший, воздушный, как бы и не расстающийся теперь с клоунским нарядом, в котором познал головокружительный успех, в своих огромных лакированных ботинках как на коньках скользил и танцевал на воображаемом льду.

– Эй ты!
– крикнула ему Соня.
– Гости хотят посмотреть на твоих дрессированных зверушек... немедленно организуй! Отговорки не принимаются! Понял? А я, - Соня повернулась к Шишигину и состроила печальную гримаску, к сожалению, должна покинуть вас, дела, знаете ли, суета сует... Но мы еще увидимся, верно?

Макаронов провел Шишигина с его спутницей в зал и усадил за столик, а сам отправился в угол к артистам предупредить их, что им предстоит еще одно выступление. Они заартачились, и Макаронов пришел в ярость.

– Вы хотите, чтобы я поднял вопрос о чаевых? Вопрос о справедливости? о справедливом распределении доходов? Чаевые достались только вам! Это, по-вашему, справедливо?
– злобно зашипел он.
– Я ведь тоже был на сцене, но не получил ни гроша!

Борцы не остались в долгу, Леонид Егорович, возмущенный до глубины души наглостью дельца, пробурчал:

– Мы же не спрашиваем, сколько вы заработали за вечер на нас...

Антон Петрович добавил:

– А следовало бы!

– Я вижу, вы все-таки нарываетесь на скандал! Так и ждете, чтобы я поднял вопрос о чаевых!
– вошел в некое как бы умоисступление в своем стремлении добраться до индивидуальной выручки борцов Макаронов.
– Молчать! Этих людей надо развлечь. Я не знаю, кто они, но Соня от них в восторге!

– Ну вот что!
– решил Красный Гигант.
– Мы выйдем на сцену, но при условии, что вы больше никогда не заговорите о наших чаевых. У нас тоже есть, знаете ли, гордость! И должен быть свой маленький приработок.

– Согласен, но при условии, что чаевые, которые даст этот прилизанный хмырь, достанутся мне, - отстоял свои интересы Макаронов.

– Пополам, - пошел на сговор Голубой Карлик.
– Половина нам, половина вам.

Ударили по рукам, но остались друг другом недовольны. Финансовые недоразумения, а тем более распри еще никого не доводили до добра, и этими людьми в преддверии их золотого века овладела меланхолия.

Сидя в центре пустого зала, Шишигин и его спутница ужинали. Вдова, немного напуганная приемом, который оказала писателю Соня, более или менее искусно напускала на себя шаловливость и сидела на стуле как тяжеленький амурчик, соскочивший с барочной картины. После перерыва, вызванного нашествием на ее дом Кики Моровой, она возобновила свои культурные вечера, и среди приглашенных оказался Шишигин, но вышло так, что он один и пришел, а все остальные под разными предлогами отказались. Они поужинали, а затем Шишигин пригласил хорошенькую хозяйку особняка поужинать еще раз, но уже в "Гладком брюхе", а заодно и посмотреть на объявленный там нынче аттракцион.