Московские сумерки
Шрифт:
Старый Тамаз откровенно использовал грузинский национализм в своем бизнесе. Но под лозунгом «Свободу Грузии!» он, как догадался Чантурия, понимал нечто другое – он имел в виду свободу заняться тем бизнесом, каким занималась ранее партия, то есть свободу хозяйничать во всей стране.
Но после того как Чантурия решил не встречаться с Униани, тот сам позвонил ему домой. Он не предложил увидеться вновь, будто сам пришел к выводу о ненужности такой встречи, а позвонил просто так, чтобы попрощаться с Серго перед его отъездом. Но в конце
– Я узнал еще кое-что, что и тебе следовало бы знать.
– Что такое?
– Твой полковник Соколов когда-то служил в Тбилиси, в начале своей карьеры.
– Откуда узнал?
– Мой сотрудник Кавтарадзе, ты его знаешь, помнит его. Он мне сказал об этом после того, как ты покопался в наших досье.
– И что же он сказал?
– Совсем немного, он об этом распространяться не хочет, но, думаю, он неспокоен, потому что ты работаешь на Соколова. Он боится, как бы Соколов не узнал о твоем визите к нам.
– Скажи ему, пусть успокоится. Я не собираюсь никому говорить об этом, если ему не хочется.
– Ему не хочется – могу спорить на что угодно.
Но если поговорить откровенно с Униани было немыслимо, то с Георгием – можно. Чантурия зашел к. нему попрощаться.
Георгий еще с лагеря выработал в себе привычку быть во всем осторожным. Он не задавал лишних вопросов, но ясно показал, что ему хотелось бы знать о результатах встречи Серго с Броладзе.
Серго вкратце рассказал ему о ходе самой встречи, но не упомянул о том, что ему предложил Тамаз.
– Я заметил, что маленький Тамаз хромает, – заметил он в конце рассказа.
– Да, в тюрьме я слышал, что он сломал ногу. Якобы случайно. Нога срослась неправильно. Забота о здоровье заключенных не является первоочередной задачей социалистического общества.
– Вы будто сомневаетесь, что он сломал ногу случайно.
– Каждый марксист-ленинец знает, что во всякой случайности есть своя закономерность. Объективные обстоятельства сложились таким образом, что нога у Тамаза Тамазовича оказалась сломанной. Может, этот несчастный случай имел какую-то связь с подозрением, что он изнасиловал дочку секретаря райкома?
– Что?
– Я уже говорил тебе об этом. А ты, может, и внимания не обратил.
– Что ж, и на старуху бывает проруха. Но если его обвинили в изнасиловании дочери секретаря райкома партии, то как же он вышел на свободу всего через год?
– Я не говорил, что его обвинили в ее изнасиловании. Отец девушки никогда не допустил бы, чтобы об этом все говорили вслух. Ну, а было это на самом деле или нет… кто знает? Во всяком случае, его обвинили в изнасиловании другой, кому не надо было дрожать за свою репутацию. В этом, разумеется, и слабина пришитого ему дела, но лишь женщина такого поведения согласилась бы подтвердить обвинение. Нужны были письменные показания потерпевшей.
– Вы считаете, что на него возвели напраслину?
Георгий пожал плечами.
– Жизнь – это борьба. В то время неотъемлемой
– Как это «внезапно»?
– Мне известно только то, что на горной дороге его автомашина столкнулась с грузовиком и упала в пропасть. Меня в это время здесь не было.
– И после этого молодого Тамаза выпустили на свободу?
– Да, вскоре после этого.
– На этом и закончилась война?
– Дом, в котором теперь живет Тамаз Броладзе, был с самого начала спроектирован и построен для секретаря райкома партии, – заметил Георгий.
Нет, Чантурия никому не мог рассказать обо всем этом. Единственное, что теперь предстояло сделать, – это вернуться в Москву.
Почему же Броладзе позволил ему встретиться с маленьким Тамазом?
Хотел ли он пустить ему пыль в глаза и дать понять, что у КГБ руки коротки добраться до его сына? Или же это было еще одно испытание, устроенное ради того, чтобы понаблюдать за Чантурия: а не подозревает ли он что-нибудь? А если это так, то понял ли он, что Чантурия и в самом деле держит ушки на макушке?
Листок с номером телефона, который дал Тамаз Броладзе, Серго выбросил, но прежде хорошенько запомнил этот номер.
Глава третья
МОСКВА
– 28 —
Четверг, 25 мая 1989 года,
Полдень,
Посольство Соединенных Штатов
В десять часов утра в Кремле открылся первый Съезд народных депутатов, и вся страна замерла в ожидании. Хотя был рабочий день, никто не работал. Заседания съезда транслировались по телевидению по всей стране, и каждый человек, включивший телевизор, следил за его работой.
Телезрители видели, что открывал съезд вовсе не Горбачев, а Орлов, председатель Центральной избирательной комиссии по выборам народных депутатов. Они видели, как депутат из Латвии Толпежников нахально влез на трибуну и потребовал расследования устроенной армией девятого апреля кровавой бойни в Тбилиси, в которой погибли шестнадцать советских граждан. Они видели, как лишь недавно вернувшийся из ссылки Андрей Сахаров призвал депутатов принять закон, объявляющий решения съезда не допускающими неоднозначного толкования.