Московиада
Шрифт:
— И сто раз не слышал от тебя ответа. Зачем ты пьешь?
— Такое настроение. Ничего не хочется. Наливай еще. Это не последняя бутылка.
— Как тебе Олдфилд?
— Я решила, что ты больше не должен сюда приходить. И вообще — я вычеркиваю тебя из своих списков. Купайся и вали.
— Обязательно. Кстати, мне все равно надо идти. Надо в «Детском мире» купить подарок для детей моих друзей. А дети моих друзей — это мои дети.
— Не смешно.
— Я знаю, Галюня.
Она закуривает, нетвердо поднимается из-за стола и, покачиваясь, добирается до окна. Курит и смотрит в окно. Под Майка Олдфилда.
— У тебя уже кто-то есть,
Маленькая глиняная ваза, знакомая тебе ваза с подоконника, без предупреждения летит в направлении твоей головы. Успеваешь уклониться, как способный боксер. С Галей это бывает. Хорошая была ваза.
— Ты пришел, чтобы поиздеваться?
— Что за глупые вопросы? Конечно! Я только тем и живу, что сосу из тебя кровь…
Зеленая разовая зажигалка пролетает рядом с твоим ухом. Майк Олдфилд забавляется тамбурином и кастаньетами. Следующим полетит, наверно, утюг. Надо быть осторожней в выражениях — не очень хочется получить им в висок.
— Последний раз, когда ты был здесь, ты вел себя со мной, как с проституткой… Получил свое — и свалил. Пропал на две недели…
— Я писал роман в стихах, Галя.
— Писал! Ты мог бы просто позвонить. Я же не держу тебя!..
Она таки слишком много выпила. И этот утюг стоит слишком близко к ней. А вода в ванне, кажется, уже набралась…
Так и есть! Полная ванна прекрасной щедрой горячей воды, которую ты так любишь. Из комнаты доносится ее голос:
— Живи себе как знаешь!.. Потом будешь на своей Украине рассказывать, как имел тут одну глупую кацапку…
— И не одну, Галя, не одну, — отвечаешь уже раздетый, залезая в ванну.
В комнате что-то обо что-то разбивается. Но это не утюг. Стараешься угадать, что именно. Черт побери, как стучит в висках. Лоб тянет градусов так на тридцать восемь. Даже с лихуем, как говорят твои знакомые российские писатели. Закрыть глаза и думать о великом. Жаль только, что не прихватил сюда стакан с водкой. Ибо наши предки — славные казаченьки — водкой любую болезнь изгоняли. Водкой и горячими ваннами. Но в походе не пили. За это били палками. А ты сегодня в походе и нажрался как паскуда. Палок ему, палок, сукину сыну!
Открываешь глаза. Вот по трубе ползет змея. Должно быть, хочет прыгнуть к тебе в ванну. Но как она сможет спрыгнуть? Для того чтобы прыгнуть, нужны какие-никакие ноги. А у змей ног нет, за исключением медянок. Она не прыгнуть хочет — нет, она упасть хочет к тебе в ванну. Сползет по трубе немного ниже — и кранты.
— Галя! — зовешь ты.
Как в пропасть.
— Галя, забери отсюда змею!
Пьяная, а все-таки откликнулась. Пришла и села на пол. Рукой болтает в воде.
— Какая змея, что ты несешь? — спрашивает так устало-устало.
— Вон, видишь, на трубе? Эфа! — тебе становится нестерпимо смешно, просто покатываешься от хохота. — Эфа! Молодая эфа! Вон она, сучара!.. — Тебя прямо колотит от смеха.
— Это изоляция, кретин, — говорит она так тихо-тихо и начинает тебя целовать.
Ее растрепанные волосы ложатся на воду. Она обцеловывает твою голову, только голову, так что ты перестаешь хохотать и начинаешь удивляться: разве можно так любить чью-то голову? Ну ладно там мышцы, бедра, грудную клетку, пах. Но голову? Что-то похожее уже было сегодня — горячая вода, поцелуи. Главное — лежать смирно и не двигаться, потому что, если сейчас она доберется до твоих плечей и груди, не избежать царапин и укусов. Есть в ней такая особенность. После свиданий с нею ты всегда ходишь помеченный следами ее
— Что там происходит на улице? — спрашиваешь в перерыве между поцелуями.
— Дождь, — говорит она и наконец уходит.
Еще немного полежать — и в дорогу. Вода все равно остывает, музыка на кассете заканчивается объединенным хором индейцев и конкистадоров, водку она допьет своими силами, даже если у нее где-нибудь припрятана еще одна бутылка. Мои парни гибнут во имя водки, а она тут позволяет себе бросаться бутылками в стены!
Выпускаешь воду в подземный мир. Она вытекает с глухим бормотаньем. Прощай, вода, я любил тебя, как любовник, я провел с тобой неплохие полчаса, до следующей встречи!
На полу лежит большое пушистое полотенце, принесенное ею. Уровень воды под тобой неуклонно падает, и ничто тут уже не поможет…
Но ты стоишь в ванне, а Галя уже снова рядом, она напротив, она разворачивает тебя, она вынимает тебя из полотенца и наклоняется вперед, и прижимает тебя спиной к кафельной стене, и так фиксирует, а сама руками упирается в кафель, но ты немного сползаешь, уже почти готовый, и она начинает что-то искать губами и таки находит, и ты закрываешь глаза. И столько во всем этом страсти, но и нежности, твердости, но и печали, и чувствуешь себя, как чувствуют, наверно, насилуемые, сосредотачиваешься только на ощущениях, на музыке, замирающей в комнате, но какая-то улыбка бродит по тебе, и ты хочешь только любить, любить, любить, и хочется петь осанну ее губам, потому что вся она — губы, язык, это напоминает упражнение для продольной флейты, ты прибываешь, как фонтан, и это длится почти вечность, так что каравеллы успевают вернуться, и из тебя вылетает голос, но и не только, ты переполнен — и ты взрываешься, потому что, как и любая другая вечность, эта — имеет свой конец…
Она заворачивает тебя в полотенце и молча выходит.
— Ну что, доиграла кассета? — спрашиваешь, возвращаясь в комнату уже одетым.
— Ты никуда не пойдешь, — отвечает Галя. — Я прошу тебя, не ходи никуда. У тебя правда высокая температура. Я сейчас приготовлю яичницу, а ты ложись. Тебе нужно вылежаться. Ты не можешь сейчас никуда идти — на улице дождь. Я не буду мешать тебе, ты просто поспишь. Я налью тебе еще водки, но ты должен обязательно лечь, иначе водка не подействует. Ты можешь преспокойно остаться тут до завтра, тебе обязательно нужно отогреться и спокойно полежать. Завтра же воскресенье. Ты будешь лежать один. У меня есть раскладушка, я буду рядом, я просто буду рядом, просто я буду подавать тебе то, что ты захочешь. Я могу принести из аптеки каких-нибудь лекарств. Ну не уходи, хорошо?..
— Знаешь, Галя, после водки, может, не нужно употреблять никаких лекарств, — начинаешь задумчиво, но она тебя перебивает:
— Ну хорошо, лекарств не нужно. Я не пойду за ними. Я поищу для тебя меду, молока…
— Да и, кроме того, — продолжаешь ты, — у меня куча дел. Должен быть вечером в общежитии…
— Что, опять на два фронта? В общежитии! Уже договорился на сегодня? Да?..
— При чем тут это? Ты же знаешь, я пишу роман в стихах.
— Я дам тебе бумагу, ручку. Пиши его тут. Я буду совсем тихонькая, ничем тебя не буду отвлекать. Ты ляжешь в теплую постель и будешь писать хоть до утра…