Морок
Шрифт:
— Зря! Они сегодня такие прикольные репортажи показывали.
— Ну, какие? — улыбнулась я.
Глядя на Лену, невозможно не улыбаться: из нее просто брызжут энергия и готовность радоваться жизни. У нее тоже все наперекосяк, но она не превращается в сопливую даму печального образа вроде меня.
— Я тоже видела. Правда, забавно!
Вошла Танюшка. Танюшка совсем молоденькая, в отличие от нас с Земляникиной, старых кочережек; только институт
Я слишком сильно чувствую все, что происходит в ее теле. Это сродни дежавю. Мне кажется, что я знаю каждое ощущение. Когда Татьяна жалуется на какие-нибудь неудобства, я с трудом прикусываю язык, чтобы удержаться от совета. Что скрывать от самой себя: мне этого остро не хватает — рожать детей. Но рожать несчастливую безотцовщину — нет… Нет, нет, это не обсуждается! Что приятно: как правило, я не ошибаюсь в своих невысказанных советах и прогнозах. Может, бросить мне все свои дипломы в унитаз и выучиться на акушерку?..
— Привет, Танюш! Ну, давайте, девчонки, рассказывайте, что вам такого интересного по телевизору показали.
— Да это так не расскажешь: это надо было видеть!
— Ленка, поганка, прекрати меня поддразнивать!
— Да нет, правда, там… ничего особенного. В Европе сильные снегопады и нулевая температура, так что гололед страшенный. Они просто снимали, как люди на льду падают.
— Лена, ну прикол же не в том, что обычные люди, прохожие. Представляешь… — Таня обернулась ко мне, и я решила, что пора вылезать из насиженного кресла, уступая это почетное место ей. — Сиди, сиди, я еще не устала!.. Ну вот, представь: человек, например, посыпает тротуар песком, но идет при этом спиной вперед — и сам же падает.
Я хмыкнула:
— Это, наверное, постановочные съемки.
— Нет, — горячо возразила Земляникина. — Видно, что нет. Они просто не знают, как со льдом обходиться надо. У дворника нет сноровки песок сыпать, лопатой орудовать. А еще там было… помнишь, Тань?.. как корреспондент шлепнулся? Он рассказывает что-то очень серьезно — про снег, про зимнюю сказку; медленно идет вперед. Улица вся заснеженная, такая умиротворяющая обстановка. И вдруг — раз! Он сильно ударился, плашмя, но виду не подал, улыбнулся… Он высокий еще, ему падать было далеко…
Я ясно представила себе стремительное падение с высоты, ну, хотя бы моего чуть выше среднего роста, и меня передернуло.
— Да, девочки, — сказала я, стараясь удержать на лице легкую ухмылочку. — Представляете, вот так жить? Грохнулся оземь, треснулся со всего маху, а дальше улыбайся как можно более естественно и делай вид, что тебе не больно, что так и было задумано.
— Брось, это не жизнь, это только работа.
Я
Я не стыжусь прилюдно плакать, но жаловаться ненавижу. Это все равно что публично раздеваться, приговаривая: «Посмотрите, какая я бедная, вот у меня и бельишко драненькое…»
Зло подумала…
Я все чаще злюсь. Утром сегодня копалась в сумочке, не могла найти заколку, и злилась — аж рычала от злости, и сумочку хотела порвать, как мокрую газету, — и не могла остановиться. Еще чуть-чуть — и стану привыкать. Что со мной? Раньше такой не была.
Надо держаться. Держаться, держаться. Зубами, когтями. Вслепую, втемную. Нельзя поддаваться злости и страху. Это будет конец… Конец чему? Надежде… На что надежде?.. Страшно!.. Плохо мне. Неужели ничего никогда не изменится? Неужели так будет теперь до конца? Одиночество, бессмыслица и терпение, терпение, терпение… Так и тянуть до конца блеклую, постылую лямку никому не нужного груза. Ни богу свечка, ни черту кочерга…
Прочь, ночные мысли, прочь!.. Прочь!!!
Что еще произошло сегодня примечательного?
Да! Как я забыла?! Мне спать остается часов шесть от силы. Я завела будильник, чтобы утром посмотреть «Евроньюс». Не то чтобы уж очень девчонки меня вдохновили своим рассказом. Просто я ведь почти по всем российским каналам новости и аналитические программы смотрю, когда получается, так отчего же отказывать во внимании Европе? Мама считает мое увлечение вредным для душевного равновесия: как ни включишь, взрывы, войны, теракты. А я не вслушиваюсь. Меня спроси потом — с трудом припомню, что в стране и в мире происходит. Только если не включу новости, и не чувствую, что домой пришла.
Виктор второй час ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Бессонница оказалась обстоятельством неожиданным и совсем нежелательным. Завтра тяжелый день — первый после каникул, — съемки снегопада не в счет. Целый день прорабатывать вместе с Линдой программу, вечером ее эфир. За Линду Джемс он пока еще волновался больше, чем за себя.
Он лег сегодня пораньше, наслаждаясь ощущением покоя, проистекавшим оттого, что женщины, с которой он провел несколько недель, нет в его доме и больше не будет. Даже стильная, до сих пор не обжитая квартира, в которую он переехал меньше полугода назад и к которой все не мог привыкнуть, показалась ближе и роднее.
Тем не менее не спалось. Между ребер будто битого стекла насыпали — последствие вчерашнего падения, — и Виктор все пытался улечься так, чтоб не кололо. Но слабая, вполне терпимая боль напоминала о себе ровно в те моменты, когда он начинал задремывать. Голова, совершенно свободная от мыслей, казалась пустой, и все тело тоже казалось пустым и легким, как воздушный шарик, заполненный… чем их там заполняют, чтоб они летали? Заснуть в таком подвешенном состоянии было почти невозможно.
Наконец Виктору все-таки удалось как-то угреть бок и соскользнуть в дрему.