Морок
Шрифт:
— Давай, поднимай его! — Распоряжался между тем бугор. — Держите ему хорошо руки и ноги тоже… Давай, понесли в сортир!
Оглушённого Олега подняли, захватив руки. Сзади схватили за ноги, оторвали и потащили… В голове стоял шум; от удара в лицо у него всё плыло в глазах, но всё же, он видел, что его тащат в умывальную комнату, где за отдельной перегородкой находилась туалетная ниша: три унитаза. Один из них давно не работал, был отглушен, а вот другой… Другой был полный свеженаваленного… НЕ СМЫЛИ? А не смыли, потому что…
Олег всё понял. Дико заорав, невероятным усилием он дёрнулся, высвобождая руки, и намертво их припечатал
— Бля, чё копаетесь! — Хрипло, в стороне звучал голос бугра. — Давай! Макай его в говно!
— Костян! Он зацепился за трубу! Не оторвать!
— Бля, уроды! Руки держать надо было…
Пальцы бугра втиснулись между указательным и средним пальцами Олега, пытаясь разогнуть, разорвать хватку. Клокочущая злоба вырвалась из горла волчонка.
— С-суки-и! Убью-у!!! Убью вас всех! Хана вам, амба… Заказывайте гробы!
Кулак Костяна дважды влетел в лицо Олега, прерывая крик, и разбивая его губы в кровь.
— Заткнись, падла… А ну, отцепился от трубы! Быстро отцепился!
— Пошёл на х…! — Смачный и кровяной сгусток, плевком полетел в сторону бугра.
— Ах ты, сука! — Завопил в ярости Костян, осыпая ударами голову волчонка. — Ты у меня, здесь сдохнешь!
Он попробовал снова, с силой разжать пальцы поплывшему от побоев строптивцу, но у того они словно склеились с металлом.
— Костян, всё! Держать устали… — Сказал один из державших. — Хрен с ним пошли отсюда.
— Рот закрой! — Бешено заорал тот в ответ. — Ты у меня ща сам в унитаз нырнёшь! Тяните его назад, да посильнее!
Головного натянули как бельевую верёвку, и в место соединения рук с водосточной трубой, бугор со всей дури начал бить ногой.
Олег плохо соображал. От обильных ударов по голове и по лицу, у него плыли круги в глазах. Всё было как в тумане, а голоса, что доносились до него, были с размазанным гулким эхом. Он боялся отключиться и разжать руки. К боли от рифленой подошвы ботинок, он быстро привык. Хватка не только не ослабла, но стала даже крепче. Единственное, что он боялся, это вырубиться и разжать пальцы. Только не это… Ни за что…
Запах пота, крови смешался с запахом страха и злобы. У входа в умывальник скучились пацаны-одногодки. У многих на лицах был откровенный страх и сочувствие, у других праздное любопытство. Но были и такие, кто взирал на эту «акцию» с нескрываемым злорадством.
Голова Олега кружилась, молоточками стучало в висках. Невыносимая вонь поднималась с чаши унитаза и мешала думать. Левый глаз заплыл, он то и дело сплёвывал кровь на кафельные стены. «Они мне ответят за это. — Лихорадочно мелькало в сознании. — Ответят…» Иногда с ужасом его пробирало. Ему казалось, что пальцы давно разжаты, и сейчас с ним сделают, что хотели…
— Шухер! Физичка сюда топает! — Донеслось с дверей.
— Всё! Валим отсюда! — Распорядился Костян. — Бросайте его!
И повернувшись к «зрителям», с угрозой добавил:
— Нас здесь не было! Кто его бил вы не знаете! Если не дай бог, кто настучит… Смотрите!
Головной упал рядом с унитазом, так и не разжав рук. Что было потом, он не помнил. Рассказывали, что распухшие пальцы ему разжимал слесарь-ключник специальным инструментом.
Больше десяти дней пролежал Головной в местном лазарете. Плохо слушались пальцы рук. Долгое время, они
Приходили ребята с группы, виновато глядели в глаза и оставляли ему свои сигареты на тумбочке. Уважение к вожаку после такого отпора помножилось на пять.
— Груня, молодец! — Кивал Женька, на товарища сидящего рядом. — Это он предложил Лиловому заменить его «на стрёме». Лиловому не терпелось поглядеть на акцию, он и согласился. А Женька втихаря меня и выпустил. Я сразу вниз в кабинеты… Никого! Физичку только нашёл. Та давай охать, ахать, но побежала за мной шустро.
— Спасибо, пацаны! — Глухо выдавил Олег. — Не забуду.
Он вернулся к ним, спустя пять дней. Одногруппники встретили его как героя, заискивая и глядя ему в рот. Олег к почестям был равнодушен и вял. В голове его роились чёрные мысли, выстраиваясь в планы отмщения. «Зашкварить» его не удалось, акция бугров потерпело фиаско и дважды «наезжать» на него, им не с руки. Но это ничего не значило для мстительного волчонка. В груди его поднималась ярость, клокочущая ненависть, едва он только вспоминал обгаженный унитаз и нестерпимую вонь, дышащую в лицо, удары по пальцам и кровь изо рта.
Олег стал старательно обтачивать гвоздь осколком напильника. Он выходил во двор и делал это демонстративно, напоказ. В разговоры не вступал, на вопросы огрызался, сидел, молча и сосредоточенно точил гвоздь. Многие проходили мимо, смотрели и отходили прочь. Все знали, что гвоздь волчонок точит не просто так. Донеслись слухи и до бугров.
Однажды, когда он в очередной раз показательно полировал о напильник конец гвоздя, во двор высыпала кодла «старших». Те самые… Они долго, оценивающе глядели, как Олег кропотливо делает заточку. Глядели на расстоянии, близко не подходили и что-то там тихо совещались. В центре стоял Костян, покуривал и презрительно щурился. Наконец, Олег заточил чиркать, потрогал острие и впервые, взглянул на бугров. Глаза его, и Костяна встретились. Олег поднял подбородок и условно провёл размашистую линию вдоль своего горла. Той рукой, что с заточкой. Затем, ткнул указательным пальцем на Костяна.
Это был вызов, без двусмыслия. Жест был понятен всем, его спёрли подростки с американских видеофильмов, что частенько крутили в салонах. Жест был красноречив и оскорбителен, здесь даже не требовалось слов. Это перчатка, брошенная в лицо, плевок под ноги, это вызов и Костян чётко понял, что если не ответит упёртому салабону, он даст слабину. Сегодня с ним перестанут здороваться свои, а завтра будет скалить зубы весь «младшак». «Корона» на голове бугра закачалась. Во дворе было много любопытных глаз, и все, затаив дыхание, ждали…