Морф
Шрифт:
«Твою голову хочет получить Риальвэ, твой младший брат».
Он заказал гильдии убийц охотника Хаэлли, охотника, выросшего на циновке и не познавшего за свою жизнь ничего, кроме сражений с чудовищами. Хаэлли, выращенного в свете Дома (а к чему охотникам знать больше? Начнут задавать вопросы, а это уже излишне), Хаэлли, никогда не видавшего тех почестей, которыми окружили Риальвэ.
Просто Риальвэ было очень уютно жить во дворце, а отрава власти пустила корни слишком глубоко, чтобы от нее отказаться. Нет детей? Да провалится
Охр. Его собственный брат пожелал ему смерти. Эльф, чей облик подобен рассвету, или свету звезд. Честный и чистый, мать его, эльф.
…Хаэлли скрутил приступ тошноты, но желудок был пуст, и эльф, скрючившись, только сплюнул вязкую и горькую слюну под куст, а потом вдруг понял, что его бережно поддерживают под руку.
— Оставь, — он грубо освободился, но тут же пожалел об этом. Маленькое и вечно голодное умертвие не виновато в его, Хаэлли, бедах.
Ирбис отшатнулась, на ее худеньком личике отразился испуг, тут же сменившийся легким презрением.
— Прости, — пробормотал Хаэлли, — я не хотел тебя обижать.
— Не вопрос, — она пожала плечами, — может, передохнем?
— Нет!.. — он почти выкрикнул это в полный голос.
Он не хочет останавливаться, не хочет еще больше оттягивать время. Если раньше он еще раздумывал над возвращением в Великий лес, то теперь одна только эта мысль казалась отвратительной. Там больше нечего делать, там все такое же омерзительное и грязное, как в землях авашири. Лерий Аугустус оказался прав: люди ничем не отличаются от эльфов, а Барон Брикк… ничем не хуже его собственного брата. Все, что осталось — это уничтожить морфов и наконец уйти самому, чтобы дух Фиальвана наконец обрел покой.
Но он все же замедлил шаг, а потом и вовсе замер, прислушиваясь. Может быть, по следу уже идет следующий убийца? А может быть, даже двое? Трое? Во всем виноват этот дурацкий кодекс гильдии, или, может быть, их самоуверенность — почему-то охотник казался им легкой добычей…
— Давай остановимся ненадолго, — тяжело выдохнул эльф, — что-то я себя неважно чувствую.
— Да-а, лицо у тебя разве что только не позеленело, — прокомментировала леди Валле, — слушай, а тот эльф не мог в тебя каким-нибудь ядом попасть? Я вот пузырек подобрала, может, у него еще какой был про запас?
Хаэлли равнодушно покрути в пальцах маленькую скляницу с рубиновой жидкостью, вернул ее Ирбис.
— Хорошая вещь, если нужно быстро и легко умереть.
— Ну, мне она без толку, — девушка покачала головой, — я ее выброшу, если ты не против.
— Прибереги для своего лекаря, — буркнул Хаэлли, — может, ты его в таком виде застанешь, что яд станет для него лучшим выходом…
Ирбис поежилась и молча спрятала яд в залитый кровью карман. Проворчала, мол, давай костер разведем и чаю напьемся.
— В последний раз — можно, — вяло заметил Хаэлли. Ему уже не хотелось ничего, кроме полного и бесконечного забвения.
Ирбис развела огонь, установила котелок,
Он, Хаэлли, был слеп — но теперь прозрел.
Он не ходил по земле, а ветром стлался по небу. Потом ему безжалостно обрубили крылья, и пришлось спуститься вниз, туда, где истинная жизнь, а не пустота тренировочных залов Дома. А в истинной жизни все оказались равны — и люди, и эльфы.
— На, держи, — его пальцы автоматически сомкнулись на обжигающе-горячей кружке с травяным чаем.
Ирбис наполнила свою кружку и уселась неподалеку, бросая на него тревожные взгляды.
— Ты не хочешь мне сказать, что такого узнал у того эльфа? — осторожно спросила она.
Нет, он не хотел поделиться с ней своим горем. Если она узнает, это будет означать только одно — бесчестье ляжет на всех без исключения эльфов. Дети Великого леса должны всегда оставаться светлыми в глазах братьев младших.
— Хаэлли, — вдруг спросила девушка, — а ты… ты когда-нибудь любил кого-нибудь?
Глупый вопрос.
— Охотник не может себе этого позволить.
— А почему? — Ирбис не отставала, — разве любить — это плохо?
— Не знаю. Наверное, не плохо, но охотнику это не нужно. Это портит его.
— Не понимаю.
— Что здесь непонятного? — волной поднималось раздражение, — если охотник кого-то любит, его жизнь уже не принадлежит ему. Он будет думать о том, чтобы уцелеть в очередной битве, а это неправильно. Он будет думать о том, чтобы остаться в живых…. Но не из-за страха смерти, а из-за того, что его возлюбленная будет скорбеть. Любящий будет беречь себя для… объекта своей привязанности. Так понятно?
— Понятно, — протянула Ирбис с некоторым разочарованием, — но ведь это значит, Хаэлли, что ты очень одинок?
Эльф едва не подавился чаем. Одинок? Как странно, а ведь он никогда даже не думал об этом. Охотники не одиноки, у них есть Дом. У счастливчиков есть союзники. Когда рядом был Фиальван, он не мог считать себя одиноким. Или все-таки мог?..
Он внимательно посмотрел на умертвие, смакующее чай с таким же наслаждением, как за час до этого — щеку эльфа. Ирбис Валле спокойно, почти с королевским величием ожидала ответа — и он вырвался у Хаэлли быстрее, чем тот успел прикусить язык.
— Я не одинок, Ирбис, потому что до конца моей жизни рядом есть ты.
Умертвия не умеют краснеть, и поэтому леди Валле просто опустила глаза и принялась изучать травяной ковер.
— Как странно слышать это… от тебя, — едва слышно проговорила Ирбис Валле.
— Но это так, — теперь слова легко соскакивали с языка, — мы будем рядом, ты и я, до тех пор, пока мой дух не воссоединится с духами предков. Кроме тебя, у меня больше никого не осталось.
Она вдруг хихикнула.
— А мне казалось, что ты всегда смотрел на людей… э-э-э… несколько свысока.