Море волнуется — раз
Шрифт:
— Ты очень много на себя берешь, детка! Врач безусловно несет ответственность за чужую жизнь, но с Марьей Семеновной, как я поняла, ты была вовсе не врачом. Разве я не права?
Ладка посмотрела на трубку, решая, не соврать ли, что кончились деньги на счету.
Деньги, а не ее сила. До признания в собственной слабости, пожалуй, она еще не доросла.
— Ладно, все, мам. Я в порядке, — невпопад пробормотала она, приладив голову к холодной стене, — со мной все нормально.
— Ну, конечно, — удовлетворенно согласилась мама, — конечно, в порядке, ты не ранена,
От злости, разгоравшейся все сильней, Лада судорожно вцепилась в телефон и с присвистом прошипела:
— Я не придумываю проблемы, мама! Зря я тебе сказала! Ты не понимаешь! Все, до свидания, всем привет!
Дышать было тяжело. Думать не хотелось.
С чего она взяла, что именно сейчас, в этот момент, когда кажется, что вина вот-вот поглотит ее с головой, кто-то должен прийти на помощь?! Например, мать. Нет! Никто никогда не будет чувствовать ее боль, как свою собственную, никто не поймет до конца ее радость, и не разделит ее печаль, и что-либо объяснять — бесполезно.
Никто не станет читать с ней стихи дуэтом. Никому нет дела до причин ее усталости. В лучшем случае ее пожалеют, приласкают и подадут теплое одеяло, чтобы она смогла укрыться под ним от жизни хоть на несколько минут.
А если она не хочет укрываться?!
…Потому что сильная и храбрая, просто очень нужно, чтобы кто-то это увидел. И это, и все остальное…
Чтобы кто-то увидел и захотел узнавать дальше.
Может быть, даже не все разделять с ней, но по-настоящему интересоваться тем, что в ней есть или еще когда-то будет.
Разве это возможно?
В номере неслышно работал кондиционер, создавал приятную прохладу. Кровать была огромная, простыни хрустящие, ванная сверкающая, а бар ломился от напитков в красивых бутылках. Полный набор благ. Сногсшибательный комфорт. К тому же — бесплатно. На халяву, вот как.
И все это вызывало чувство потерянности. Будто бы она заняла чужое место.
Безрадостная картина.
А ведь ей всего двадцать четыре, и так хочется жить, и так ярко светит солнце за круглыми окошками, и так весело плещутся волны всего в нескольких сотнях метров от гостиницы.
Но она не разрешала себе радоваться. Хотя и понимала, что это глупо, глупо, глупо…
Поезжай в Сибирь, встань в тонюсеньком сарафанчике босиком на морозе, устройся на лесоповал, замори себя голодом, — мало ли что можно придумать для самоистязания?!
Или уж оставь все, как есть.
С усилием Ладка приподнялась на кровати.
И почему-то встал перед глазами — на секунду, но ярко! — тот питекантроп в оранжевом комбинезоне. Будто бы снова он смотрел на нее из-под насупленных бровей, словно прикидывал, выдержит она или нет, и придется ли отпаивать ее валерьянкой, трясти за плечи, утешать, обмахивать кружевным платочком.
Ха! Она не кисейная барышня!
Жаль, что его здесь нет, иначе Ладка непременно бы это доказала. Она — сильная, понятно? Храбрая и стойкая, как оловянный
Эх, с каким бы удовольствием сказала!
Жаль, что его нет.
Наверное, разобрав завалы, бравые спасатели кинулись в очередную горячую точку. Или как это у них называется?
Она бы тоже так смогла. У нее стальные нервы, умелые руки и мгновенная реакция, а он предлагал ей покурить, этот болван! Будто умудренный сединами старец, для которого ее горе было вовсе не горем, а так — ерундой, и он снисходил до нее, и заглядывал в глаза, точно зная при этом — все проходит.
Будто бы она сама не знала!
Ух, как же Ладка разозлилась! Вылетев стремглав из гостиницы, она хищно огляделась, словно готовясь налететь на первого попавшегося мужика с кулаками и объяснениями.
Вот в чем дело! Тот, в каске и форменном комбезе, был мужиком, и с мужским же самодовольством считал, будто бабьи слезы — вода, и дурь к тому же. А настоящему мужику полагается все это презирать и лишь в редких случаях великодушно жалеть бедняжек малохольных.
Этот спасатель с жутким шрамом на самодовольной физиономии пришел бы, наверное, в неописуемый восторг, узнав, как сильно на нее повлиял.
Иди к черту, сказала она ему, но он почему-то не послушался и не убрался из ее головы.
…С мыслями о нем она остановилась посреди лета, в чужом городе, где пальмы были обычным пейзажем, где шастали фотографы с обезьянками и крокодилами на привязи, где билось о каменные уступы и вальяжно стелилось вдоль песчаного берега море, где в необыкновенной лазури облаков дрожал огонь, на который взглянуть было больно.
Вот дура! О ком она думает?! Когда вокруг то самое счастье, долгожданное и горячее! И каждый раз с новой силой вонзающийся в сердце жар, и несказанный простор.
Она побежала к берегу — легко, вприпрыжку, как в детстве.
Разноцветье панам, шезлонгов, полотенец, купальников, надувных матрасов, пакетов с бутербродами; тапки, зарытые наполовину в песок, пятки всех размеров, золотые спины, румяные животы — вся эта живая радуга ударила в глаза, и Лада сбавила шаг, и стала искать место, где бы пристроиться.
Мимо проплывали пышнотелые леди в розовых пятнах слезавшей кожи и стильных темных очках, визжали шоколадные подростки, стайками грудилась у воды детвора, и шастали туда-сюда продавцы, взмокшие от работы.
Она разулась и, загребая пальцами жгучий песок, пошла к воде.
Какое это было счастье! И в первые минуты, как всегда при встрече с морем, людской шум будто отдалился, стало наплевать на суету и на чужую буйную радость тоже.
Потом она вылезла из сарафана, бросила его на шлепанцы и дрожа от нетерпения кинулась в зеленоватую прохладу.
Плавать быстро Ладка не умела, но держалась на воде уверенно и на спине могла уплыть далеко. Чем дальше от берега, тем прозрачней была вода и отчетливее камешки на дне. Мурашки пробегали по коже каждый раз, когда ее задевала медуза, и это тоже было приятно.