Море Троллей
Шрифт:
— Спасибо, что ведьмой не назвал, — проговорила она сквозь смех. — А то вот они все так и думают. — Хейди обвела рукою зал. — Но дааа, я творю seider.
— А разве это… не колдовство? — спросил Джек.
— Это жеенская магия. То, что делают скальды, — магия мужская. Колдовство, это когда смешиваешь одно с другим.
Джек не был уверен, что понял все правильно, но отчасти успокоился. Он — скальд, мужчина, так что с его магией все в порядке. Торгиль ни в чем не сможет его обвинить.
— А откуда ты? — полюбопытствовал он.
— Олаф добыл меня в Финнмарке.
«Стало быть, великан-скандинав не всегда убивает и грабит», — подумал про себя Джек.
— Многие хооотели взять меня в жены. Ох, многие. Женщине-ведунье цены нет. Но мой дух выбрал Олафа. Мне следовало выйти замуж за одного из нааших, но… Хейди пожала плечами. — Он такой громааадный, такой красиивый. Я этим не чета. — Она презрительно зыркнула на Дотти с Лотти, что искали у детей вшей. — Я останусь до тех пор, пока этот дюжий бестолковщина обращается со мной как доолжно. Если он меня обидит, я уйду.
И Хейди вернулась к своим горшочкам со снадобьями и травами. Джек же остался с Люси. Девочка по-прежнему глядела на огонь — и вроде была всем довольна. Джек принес ей деревянные игрушки — те самые, вырезанные Олафом, — и она принялась играть. Потом Джек попросил у Лотти хлеба с сыром. Он не вполне понимал свое положение — чего доброго, рабам просить еду не полагается под страхом порки, — но Лотти безропотно дала ему и того и другого, да еще чашу пахтанья [3] в придачу. Джек скормил пахтанье Люси.
3
Пахтанье — обезжиренные сливки, получаемые как побочный продукт при сбивании сливочного масла.
То, что Хейди заинтересовалась детьми, сыграло им только на руку: Джека и Люси оставили в покое. Никто больше не пытался спихнуть девочку со скамьи, и никто больше не угрожал назвать Джека Жабьей Мордой.
Ближе к вечеру появилась Торгиль, и Джек с ужасом узнал, что девчонка живет в семье Олафа. Она влетела в дом, раскрасневшаяся и вспотевшая после возни с собаками. Хейди тут же отправила ее в баню. К ужину появился Руна; выяснилось, что и он входит в число домочадцев.
— Моя жена умерла много лет назад, а дети скончались во младенчестве, — прошелестел он. — В пиршественном зале Олафа всегда царит отрадное тепло, точно в летний полдень. Дом его — что гигантский маяк посреди глухой пустоши.
Джек неуютно поежился. Эти слова он уже слышал.
— То есть усадьба Олафа похожа на чертог Хродгара до того, как туда пришел Грендель?
— Так это я песнь ненароком процитировал? Да, похоже на то… Лучшее из творений Драконьего Языка, между прочим! — Руна вытянул ноги к огню. — Я живу уже достаточно долго, чтобы понять: ничто не длится вечно. Радость и свет в доме Олафа рано или поздно навлекут на него погибель. Но я знаю и другое: гнать от себя радость, пока она длится, и скорбеть о своей судьбе — великий грех.
Хейди поднесла Руне дымящуюся чашу с целебным отваром — смягчить изувеченное горло. Они улыбнулись
Вечерний пир удался на славу. Жены и слуги Олафа весь день трудились не покладая рук, чтобы трапеза запомнилась надолго. Кресло великана оттащили на почетное место перед очагом. На столах разложили деревянные тарелки, ложки и чаши. Предполагалось, что нож у каждого свой, но Джеку нож выдали — свой-то он давным-давно потерял.
Пшеничный хлеб тонкого помола, головки сыра, запеченная с укропом лососина, гуси, так и сочащиеся аппетитным жиром, тушеное мясо, над которым курился соблазнительный аромат тмина и чеснока — все это и многое другое слуги развозили на маленьких тележках. Пахтанье, сидр, пиво и мед лились рекой. На каждом столе красовались глиняные вазы с яблоками. Джек в жизни не видывал столько еды зараз. Это отчасти примирило его с давешним знакомством с кошмарным граффиском.
Олаф восседал в громадном кресле во главе стола, перед очагом. По одну руку от него сидели Руна и Джек, по другую руку вполголоса переругивались из-за лучших кусков мяса многочисленные сыновья. Жены и дочери, ежели не носили угощение из внешних кухонь, трапезничали в другом конце зала — к слову сказать, куда более чинно. Хейди приглядывала за Люси. Даже рабам отвели место у дверей. И насколько Джек мог судить, ели они то же, что и прочие.
Радость и ликование царили в зале; пирующие то и дело затягивали песню. Одна только Торгиль мрачно держалась особняком и в общем веселье участия не принимала. Усадили ее между женской и мужской половиной: Олаф, смягчившись, не стал отправлять ее к рабам, как грозил ранее. Однако место ей досталось отнюдь не самое почетное — в отличие от Джека. Торгиль сидела в одиночестве: этакий островок уныния посреди шумного празднества.
«Интересно, где же ее родные?» — гадал Джек.
— Помоги убрать со стола, — предложила Хейди строптивице.
Вместо ответа Торгиль швырнула деревянное блюдо на пол.
— Это женская работа! — завопила она.
— Ничего зазооорного в ней нет. Хочешь не хочешь, а ты — одна из нас.
Все голоса разом смолкли. В зале воцарилось молчание; лишь потрескивание огня в очаге нарушало тягостную тишину.
— Подбери тарелку! — внезапно рявкнул Олаф, да так, что собравшиеся подскочили как ужаленные.
— Я не такая, как они! Я — воительница! — бушевала Торгиль.
— Ты — сирота, живущая моими милостями. Если бы кто-нибудь из моих воинов повел себя так, как ты, я бы ткнул его носом в тот кавардак, что ты только что сотворила. А теперь пошевеливайся!
Торгиль, опрокинув стул, бросилась к двери. Никто даже не попытался остановить ее. Хейди лишь покачала головой и нагнулась подобрать с пола разлившееся варево.
Джек же откинулся назад; сердце его бешено колотилось в груди. К горлу подкатила тошнота. Мальчик сидел ближе всех к Олафу, так что от великаньего рева у него до сих пор звенело в ушах. Но что еще хуже, ярость и боль Торгиль обрушились на него тяжким ударом. Он сам не мог понять почему.