Море согласия
Шрифт:
Между домом командующего и зданием городской думы теснились кабриолеты и фаэтоны. Стояли на привязи близ деревьев кони. Сбоку, в тенистой аллейке, дудели в медные трубы армейские музыканты. Толпы горожан окружили площадь,— все ждали Ермолова. Вскоре он показался на дрожках с экзархом Феофилактом.
Предводитель дворянства, князь Багратион-Мухранский. генерал-губернатор Сталь, князья и прочие приближенные кавказского наместника двинулись ему навстречу. Для полноты торжества предводитель дворянства захлопал в ладоши и все последовали его примеру.
— Кого ждем, господа?— спросил Ермолов.
—
— Ну, если меня, то я вот он... Поехали! — крикнул командующий.
Генеральский кортеж, разрывая людское кольцо, двинулся по узкой немощеной улице, к военному тракту. Лай собак, крики мальчишек и любопытные взоры грузинок, стоящих на крышах, сопровождали кавказского наместника.
На речке Вере в небольшое духане, под виноградными лозами, командующего встретили слуги предводителя дворянства. Ермолов с провожатыми сел на тахту, застланную коврами. Тотчас появились жареные цыплята и чаши с горками апельсинов. В турьих рогах подали старое кахетинское вино. Музыканты заиграли праздничную мелодию.
Угощение, однако, длилось недолго. Ермолов сам нарушил его: поднялся и, объявив, что пора в путь, стал лобызаться со всеми подряд. Он вышел из-под навеса на дорогу, но, прежде чем сесть в дрожки, поманил к себе Муравьева. Капитан быстро подошел. В глазах Ермолова играли чертики. Он не спеша вынул трубку, набил табаком и вдруг спросил:
— Тебе известно, капитан, что в молодости я сидел в Петропавловской крепости?
— Да, Алексей Петрович, — ответил Муравьев.
— А за что — тоже знаешь?
— Знаю...
— Должен тебе сказать, капитан, что гадкая вещь — Петропавловская крепость. В камерах сырь, одиночество и тоска... — Сказав это, Ермолов расстегнул желтую кожаную сумку, достал оттуда листок, развернул его и продол-жал:— Вот из-за такой дрянной бумажки, кем-то сочиненной, упек меня государь. — Генерал подал листок Муравьеву, и тот увидел пресловутый донос Иванова, о котором так часто вспоминал. Капитан держал его в руках, читал и не знал, что с ним делать. Командующий между тем, спокойно зажег спичку, раскурил трубку и поднес горящую спичку к листку. Бумага сухо вспыхнула. Муравьев не выпускал ее из рук, пока не обжег пальцы.
— Так будет лучше, Николай Николаевич, — сказал Ермолов и порывисто привлек капитана к себе. — Много от твоей поездки не ожидаю, — заговорил он горячо. — Сколько ни сделаешь — все для меня будет довольно...
— Алексей Петрович! — растроганно проговорил Муравьев.
Командующий резко повернулся, сел в коляску и сам взялся за вожжи. Дрожки быстро покатились по большаку. Одновременно слева и справа выехали на дорогу два отряда казаков — охрана командующего. Скоро генеральские дрожки и конные казаки скрылись из глаз, потерялись в синеве Кавказских гор...
Возвратившись в Тифлис, капитан зашел в трактир и, с помощью хозяина-француза, отыскал майора Пономарева. Тот занимал небольшую боковую комнату. Кроме кровати и стола в ней ничего не было. Майор сердечно пожал Муравьеву руку, спросил:
— Проводили самого?
— Проводили, — с чувством вздохнул капитан и, в свою очередь, полюбопытствовал:— А вы отчего на проводах не были?
— Я?— удивился Пономарев. —
— Не рано?
— Ну, что вы... В самый раз...
— Тогда извините, господин майор, мне нужно идти, собраться...
Капитан козырнул и вышел.
К МОРЮ
Он проспал. Шел седьмой час, когда получив лошадей, проскакали они с Демкой через куринский мост под высоченными башнями Метехи, промчались мимо базарных толп и выехали к воротам городской заставы. У постового Муравьев спросил, давно ли выехал гянджинский майор. Солдат ответил, что часиков в пять, а то и раньше. И капитан решил не торопиться.
Дорога вывела всадников из Тифлисской котловины и потянулась вдоль гор. Подножья их были раскрашены густозелеными травами и синими, желтыми, красными островками цветов. Легкий утренний ветерок дул вдоль долины и высокие травы колыхались, словно волны большой зеленой реки. Май буйствовал в горах. Запахи трав и цветов дурманили голову, настраивали на лирический лад.
«Какая прелесть, — думал растроганно капитан. — Побродить бы здесь!» Вольные, шаловливые мысли становились вдруг рельефнее и значительнее, когда сбоку нависали оранжево-пятнистые скалы. Горы сужались и вновь расступались, образуя долину.
По мере удаления от Тифлиса местность менялась. Строгие, почти суровые, формы гор, теснины заставляли думать о другом. Николай Николаевич почувствовал в груди неосознанную, тревожную тяжесть и впервые за это утро вспомнил о Хиве. Еще вчера он думал р ней не более как о далекой, затерявшейся в ночном небе звезде. Сейчас он был на десять верст к ней ближе и ощутил первую тревогу. Смятение его чем-то напоминало то чувство, которое он испытывал перед битвой на Бородинском поле. Тогда только было ему все ясно: «Столкнутся армии... Польется кровь... Многие погибнут... Я останусь жив, потому что не чувствую приближения смерти и не боюсь ее...» Тогда он был спокойнее и решительнее: рядом с ним стояли насмерть тысячи солдат отечества. Теперь Муравьев был один... Один, по доброй воле, во имя отечества ехал в таинственную неизвестность. Что предстояло ему: умереть или остаться навек в плену? Его немножко пугала участь первого русского посла Бековича-Черкасского. Сто лет тому назад хан заманил русский отряд Бековича в ловушку, всех перебил, а послу отрубил голову. Единственное, на что надеялся Николай Николаевич: хивинский хан не тронет его, потому что с ним не будет никакого войска. Они поедут в Хиву трое: он, Демка и переводчик Иван Мура-тов...
Демка сейчас ехал о бок. Глядя на кипатана и видя его задумчивость, он не решался заговорить первым. Так и молчал, пока капитан сам не спросил:
— Не страшишься хана, Демьян?
— Как тут не страшиться, вашскобродие... Страшусь.
— То что страшишься, я и сам знаю. А вот зачем признаешься в этом — мне непонятно. Разве у тебя гордости нет?
— А чего ж врать, вашскобродие... Да если уж по-нашему, по-деревенскому, судить, то страх он силу прибавляет... Страшиться— страшусь, но не побегу с поля боя.