Море и яд
Шрифт:
– Как, разве не в морг?
– В противоположную сторону!
– резко повторила Оба, и лицо ее стало еще жестче.
– Но почему?
– Вас не касается. Делайте, что приказывают!
И покрытая белой материей тележка покатилась по пропахшему сыростью подвалу в другую сторону. Следуя за старшей сестрой, Уэда смотрела на ее угловатые мужские плечи и думала: «Она же сущий камень! Разве в ней есть что-нибудь человеческое?»
И вдруг ее охватило сумасшедшее желание расцарапать в кровь это непроницаемое, каменное лицо.
Свет тусклой лампочки падал
– Госпожа старшая сестра, - спросила Уэда, нарочно назвав ее старшей сестрой, а не Оба-сан, - кто вам предложил участвовать в сегодняшнем?..
Но тощая спина Оба даже не дрогнула. Вцепившись в ручку тележки, Оба молча продолжала идти
в темноте. Ее невозмутимое спокойствие рассмешило Уэда.
– Не Асаи-сэнсэй? Мне он предложил. До чего же странный этот Асаи! Представляете, три дня назад поздно-поздно приходит ко мне домой. Я, конечно, очень удивилась. Пьяный... И вдруг стал ко мне приставать...
– Перестаньте, - резко оборвала ее Оба, отняв руки от тележки.
– Поставим здесь.
– Здесь?.. Разве можно? _
– Кто-нибудь придет за трупом?
– Уэда-сан, все, что требуется от сестры, - это молча исполнять распоряжения начальства.
Простыня, покрывавшая тележку, белела в полутьме. С минуту обе женщины молча сверлили друг друга глазами.
– Уэда-сан, - нарушив, наконец, молчание, сказала Оба, - можете идти домой. Думаю, что нет надобности вам объяснять, что вы должны молчать. Если ваш язык окажется длинным...
– Что тогда?
– Надеюсь, вы понимаете, что это может повредить профессору Хасимото!
– Да, но...
– Уэда скривила губы.
– Почему я должна беспокоиться о профессоре?
– С минуту помолчав, она добавила: - Я вот в отличие от некоторых вовсе не ради профессора участвовала в сегодняшней операции...
Лицо Оба исказилось от ярости, губы дрогнули, она, видимо, хотела сказать что-то резкое. За все время работы в больнице Уэда впервые видела ее в таком состоянии.
«Ну ясно, так я и знала!
– со злорадством подумала Уэда, наконец-то отыскав слабое место у этого идола.
– Оказывается, дуреха влюблена в Хасимото!»
И, повернувшись спиной к старшей сестре, Уэда через запасную лестницу вышла во двор.
Совсем стемнело. Когда-то., еще до войны, с наступлением сумерек все больничные окна ярко вспыхивали, напоминая корабли, входящие в порт при полном освещении. Сразу вспоминались веселые портовые праздники в Хзката, соседнем городе.
Но сейчас тусклый свет падал только из канцелярии и приемного покоя. Со второго этажа, где находился конференц-зал, доносились громкие мужские голоса, там пели хором военные песни. Окна в зале были затянуты черными портьерами, но сквозь щели все-таки пробивался электрический свет.
«Это те офицеры, что приходили на операцию, - подумала Уэда.
– Ну и хамы! И жрут и пьют вволю, а у нас соевых бобов и тех не хватает».
Медсестра Уэда привыкла видеть человеческую кровь, так что сегодня она не испытала
«Интересно, профессор расскажет своей Гильде об этой «операции»? Конечно, нет.
– Уэда наслаждалась сознанием своего превосходства над этой немкой.
– Какой бы доброй, даже святой, ни была Гильда-сан, она никогда не узнает, что сегодня сделал ее муж. А вот я знаю, знаю!..»
Когда Уэда вернулась домой, в комнате было темно. Она уселась у порога и внезапно почувствовала страшную усталость. Она сама не знала, сколько просидела так, обхватив колени и не сняв даже туфель.
– Уэда-сан, полкуска мыла, что выдали по карточке, я положил на ваше окно. Заплатите потом,- глухо прозвучал из глубины коридора голос хозяина.
С шумом хлопнула дверь. В темноте комнаты белели неприбранная постель и обеденный стол. Радио-
приемник соседей противными скрежещущими звуками передавал сигнал воздушной тревоги.
«Что будет дальше?» Как только Уэда возвращалась из больницы в свою пустую, холодную комнату, грудь сдавливали страшная тоска и одиночество. И так изо дня в день. «Вот и еще один день кончился...»
Да, кончился. Это было единственное, о чем она сейчас подумала. Уэда давно не была в больнице и с непривычки устала и физически и душевно. С завтрашнего дня опять придется брать кровь у больных, убирать мокроту. Гильда будет приходить по-прежнему в больницу, ничего не подозревая. «Так ей и надо! А старшая сестра Оба... Одна я знаю, что эта дура влюблена в Хасимото».
Сбросив туфли, Уэда включила лампу, затененную платком. Не хотелось разжигать огонь, не хотелось варить в воде соевые бобы и в одиночестве ужинать. По привычке она достала распашонки из стенного шкафа, сшитые для Масуо, и разложила их на коленях...
В темноте краснел огонек сигареты.
– Это ты, Сугуро?
– тихо спросил Тода, поднявшись на крышу.
– Угу.
– Ты что, куришь?
Сугуро не ответил. Положив на перила руки и опершись в них подбородком, он смотрел куда-то вдаль. И сегодня город, погасив огни, приготовился к воздушному налету. С наступлением темноты свет во всех домах гас, и казалось, что город вымер.
– Ты что тут делаешь?
– Ничего. Просто так.
Но Тода заметил, что Сугуро, не отрываясь, смотрит на единственное белое пятно в этом мраке - на тускло блестевшее море. Глухой стон набегающих и откатывающихся волн тоскливо звенел в ушах.
– Завтра опять обход, - сонно пробурчал Тода, громко зевая.
– Ну и устал же я сегодня! Совсем измотался.
Погасив сигарету, Сугуро обернулся к нему. Он сел прямо на бетонную крышу и, обхватив руками колени, опустил голову.
– Что будет?
– глухо сказал он.
– Что будет с нами?