Море для смелых
Шрифт:
— Похвальное дело, — совершенно серьезно сказал Альзин. — Это у вас какой учебник?
Валерик протянул Альзину довольно грязный, затрепанный и необернутый учебник истории. Григорий Захарович скептически повертел его в руках.
— Не грязноват ли?
Валерик виновато молчал.
— Такой бы показать нашим рабочим. Они наверняка бы сказали: «Плохой хозяин». У нас в химии грязи нет.
— Я оберну, — тихо пообещал Улыбышев.
— Добре. Леокадия Алексеевна, — обратился Альзин к Юрасовой, — Вы когда с классом были у нас — показывали,
— Конечно.
— Должен сказать, друзья, что когда ваша воспитательница строила комбинат… — На мгновение он с удивительной ясностью вспомнил семнадцатилетнюю Лешку, гневно обличающую мастера Лясько, — а позже работала аппаратчицей, она-то знала цену аккуратности и чистоте.
«Ну, я, кажется, становлюсь нудным».
— Короче, когда вы снова придете к нам, мы спросим у Леокадии Алексеевны: «А на совесть ли они учатся?» Мы решили у себя на проходной повесить газету «Голос школы». И там писать о ваших делах. А двоечников, — он обратился к Леокадии, — даже не приводите. Оставьте это добро дома!
Рындин поднял крышку парты, сделал вид, что роется в ней, а сам спрятался от глаз Леокадии Алексеевны, потому что получил вчера двойку по истории.
Из медицинских профессий особой героичностью окружена профессия хирурга.
В этом есть, конечно, своя справедливость. Рискованные операции, требующие огромного напряжения сил физических и душевных, жизни, отвоеванные величайшим упорством.
Но часто ли задумываются над тем, как опасна, самоотверженна, необходима людям работа рентгенолога? Как во многом излечение зависит именно от него?
Куприянов не летал в пургу к дальней кошаре, чтобы при свете керосиновой лампы сделать операцию чабану, не отдавал свою кровь оперируемому, не держал на ладони его трепещущее сердце.
И все же, если вдуматься, тратил на людей не менее щедро, чем хирурги, и свои нервы и свои силы и, как они, держал на ладони их жизни. Вероятно, именно потому, что в Куприянове чувствовали врача самоотверженного и вдумчивого, люди относились к нему с большим уважением.
Его диагнозы отличались точностью, догадки — оригинальностью Они опирались на незаурядное знание областей медицины, смежных с рентгенологией и даже очень далеко от нее отстоящих. Поэтому-то больные, очень быстро улавливали врачебную опытность, Стремились попасть на прием именно к нему.
Куприянов не был тем рентгенологом, что равнодушно пропускает в свою смену энное количество больных, стремясь ни на одного чело века не превысить эту норму, лишь бы не перебрать вредных лучей.
Он не довольствовался поверхностными и приблизительными выводами, а настойчиво добивался полной ясности, искал ответа в новых журналах, советовался с коллегами, чтобы, уточнив увиденное на экране, возвратиться к тому, что было сомнительным.
Никто никогда не слышал от Куприянова жалоб, хотя временами в крови его заметно уменьшалось количество лейкоцитов, начинались острые
…Что может сравниться с чувством, которое испытывает рентгенолог, первым прочитавший на экране смертный приговор больному. Тот стоит перед ним внешне здоровый, ни о чем не подозревая, беспечно спрашивает: «Ну как у меня, доктор?»
А доктор должен ничем не выдать себя, найти силы бодрым голосом ответить так, чтобы ответ не встревожил больного.
Сколько трагедий разыгрывалось в затемненной комнате, наполненной благодатными и смертоносными лучами! Но сколько и радостей знавала она: радость полного выздоровления, освобождения о тревожных дум, от душевного гнета.
Года два тому назад привела к Куприянову своего отца молодой терапевт Захарова. Оставив его за дверью, вошла к коллеге сначала сама.
— Алексей Михайлович… У папы рак легкого… Кровохарканье… У него нет сил даже немного повозиться в саду.
— Кто установил диагноз? — спросил Куприянов, просматривая снимки, анализы и удивляясь категоричности суждения.
— Я возила в Москву… Смотрел… — Захарова назвала имя известного рентгенолога. — Да вы сами убедитесь, — с отчаянием сказала она. — Ему посоветовали удалить легкое… Папа не хотел сюда идти, едва уговорила.
— Ну давайте еще посмотрим…
В кабинет вошел, с трудом передвигая ноги, совсем не старый мужчина, обросший густой щетиной. На вопросы Куприянова он отвечал неохотно, скупо. Весь вид его говорил: «Я приговорен к смерти… Дайте же мне спокойно умереть…»
Посмотрев больного и сделав снимки, Алексей Михайлович сказал:
— А знаете, Петр Ильич, ваши опасения напрасны. Голову даю на отсечение!
Захаров горько усмехнулся:
— А-а-а…
В этом безразличном «а-а-а» слышалось недоверие: «Ваше дело — успокаивать… И не такие смотрели…»
На следующий день Куприянов долго изучал результат исследований, анализы. И чем больше вникал он в течение болезни Захарова, тем решительнее приходил к выводу, что длительность ее, частое кровохарканье связано с расширением бронхов, склерозом легочной ткани, бронхоэктатической болезнью.
Он так и сказал об этом Петру Ильичу и его дочери.
Захарова, видно, еще сомневалась, а отец на этот раз поверил. Собственно, он и боялся верить, как боится поверить внезапному освобождению человек, считавший свое положение безнадежным, и уже робко спрашивал:
— Доктор, правда?
Он жадно вглядывался в лицо Куприянова, боясь найти наигрыш.
— Ручаюсь!
Захаров выходил из рентгеновского кабинета словно бы другим человеком: шаг стал тверже, сам он выпрямился, будто тяжесть сбросил.
Они встретились года через полтора, в театре. Куприянов подошел к Захарову, пожал его руку:
— Ну как, обреченный?
Гладко выбритое лицо Петра Ильича просияло:
— Здравствуйте, доктор! — Он не выпускал из своей руки руку Куприянова. — Я тогда… как ушел от вас… все сразу стало по-другому… К жизни возвратился…