Море для смелых

Изюмский Борис Васильевич

Это было уж слишком! «Не устраивай цирк!» — прикрикнул он тогда, а она, быстро став на ноги, сказала: «Папунь! Понимаешь, я вам буду помотать. Вы всё считаете меня ребенком, а я уже взрослая. И сама должна решать свою судьбу. Ты же, помнишь, говорил: „Плох кузнец, который боится искры“. Верно?»

Подскочила к нему, чмокнула в щеку, и… вопрос был решен.

Во дворе раздались возбужденные крики: нападающий «Торпедо» поставил мяч для одиннадцатиметрового штрафного удара.

— Леокадия! — позвал отец.

Лешка забила гол и под восторженные крики соратников величественно удалилась с поля боя.

На лестничной

площадке, увидев трехлетнего карапуза, уперлась руками в колени, присела и серьезно сообщила ему:

— Я тебя съем!

Малыш, ни секунды не колеблясь, присел точь-в-точь как Лешка, глядя на нее из-под очень широкого козырька фуражки, убежденно ответил:

— Нет, я тебя съем.

Лешка одобрила:

— Молодец! Не теряйся! — и побежала дальше.

Мать посмотрела на нее укоризненно поверх очков.

— Ты что ж, опять позавтракаешь кое-как? Вставала б на полчаса раньше.

…Правду сказать, вставать рано Лешке было очень трудно. Поспать она ой как любила! Стоило ей только прикоснуться щекой к подушке, как они вместе проваливались во тьму. Потом хоть из пушек стреляй над ухом — Лешка отоспит положенные ей часы. Недавно она купила будильник и, как только по утрам он начинал противно трещать, вскакивала, несколько секунд стояла возле постели, покачиваясь, с закрытыми глазами. Наконец накидывала халат и бежала умываться.

С красными босоножками у нее были особые отношения — незатухающей вражды.

Их приходилось чинить каждый вечер, на железном листе у печки приколачивать то набойки, то ремешки, и утром босоножки с притворным покорством ждали ее.

Но вот и улица и поток спешащих на работу.

Хорошо встать вот так ранехонько, и пройтись по свежему воздуху, и почувствовать себя частицей этого потока. Путь лежит мимо деревянного забора городского парка с густыми зарослями маслин, мимо коттеджей под черепицей, мимо подсолнухов, подвязанных, как при флюсе, платками — чтобы воробьи не выклевали семечки, — мимо дома паркетчика Самсоныча, старинного папиного знакомого, который тоже был в партизанском отряде.

Самсоныч с порога машет Лешке рукой:

— Привет рабочему классу!

А «рабочий класс» в комбинезоне, независимо помахивая черным чемоданчиком, отстукивая каблуками босоножек, идет и идет себе к заводу.

Утренняя степь прохладна и нежна. Иней лег на полынь, на красноватые листья чабреца. Все чаще попадаются Лешке девчата из бригады.

С Верой они встретились у заводской проходной. Обнялись, на мгновение прижались щеками друг к другу, немного постояли — время разрешало. Лешка простить себе не могла, что не уследила за Верой и та познакомилась с этим «типом» Иржановым. Ревнивое чувство подсказывало ей, что Вера уже влюбилась, уже в опасности, и поэтому она спросила строго:

— Ну, видела своего рыцаря?

Вера дружелюбно посмотрела из-под светлых неровных бровей, улыбнулась:

— Видела.

— Слушай, ты мне это прекрати! — потребовала Лешка.

Перепрыгивая через канавы, трубы, они подошли к главному корпусу комбината и по витой лестнице взобрались на самую его верхушку. Здесь каменщикам предстояло класть вентиляционные фонари, а подсобницам Юрасовой и Аркушиной подносить кирпичи.

Сверху видны необозримые колхозные поля, подступающие к заводам комбината, синее море вдали, а поближе, во дворе, — тысячекубовые резервуары.

«Напрасно нам не разрешают

работать каменщиками, — думает Лешка. — Дай только мне в руки мастерок, я покажу, как надо набрасывать раствор, закладывать углы и столбы, пожалуйста! Ну ничего, после института построю здесь недалеко Дворец культуры с зимним бассейном».

— Начали, девоньки! — раздался голос бригадира Нади Свирь. Надя сильная, с высокой шеей, голенастая. Такими обычно изображают метательниц диска. У Нади правильные черты лица эллинки, зеленая, в известке, косынка едва прикрывает ворох выгоревших на солнце светлых волос, жесты широки и независимы. В бригаде у Свирь пятнадцать девчат. «Сто пятьдесят лет образования», как говорит она. Здесь и язвительная, бесстрашная Аллочка Звонарева в больших очках, с волосами цвета апельсиновой корки; и вечно хохочущая, крутобедрая Анжела Саблина. Рот ее до того переполнен белоснежными зубами, что кажется, она потому и хохочет не переставая, что не в состоянии сомкнуть словно воспаленные на ветру губы. Над переносицей Анжелы, как у индуски, большая коричневая родинка — предмет всеобщего острословия. У одной только Зинки Чичкиной, прозванной Кармен за черные, свисающие почти до костлявых ключиц волосы, образование — пять классов. Зинка — циник, ругательница, быстра на расправу.

К этому девичьему царству коротких стрижек и толстых кос, загорелых и нежно-матовых лбов, белых сережек в ушах и кирзовых сапог временно прикомандированы два парня: увалень Потап Лобунец и худенький деликатный Стась Панарин. Ну и достается же им на орехи! Недаром Потап поясняет всем знакомым: «В самом вредном цехе работаю». А когда его сочувственно спрашивают: «В каком?» — отвечает обреченно: «Пятнадцать девчат плюс Панарин. — И добавляет: — Попрошу прибавку за вредность».

На верхушке главного корпуса работают с увлечением. Зинка надтреснутым, хрипловатым голосом лихо запевает песню, но ее не поддерживают — не до того. Звонарева, исчезнув на несколько минут, приносит за пазухой шляпки подсолнуха, похищенные неподалеку. Свирь сердится: «Нашла время!» Отнимает добычу и прячет ее в куче одежды у трубы.

У Анжелы брюки в красной пыли, щеки словно натерты кирпичом, блузка с короткими рукавами взмокла, но она, блестя великолепными зубами, кричит подносчикам кирпича просто так, от избытка сил:

— Давай, давай, не задерживай!

К полудню бригада спускается вниз. Теперь Лешка и Вера доставляют на двухколесных тачках раствор. Ничего не поделаешь должность «куда пошлют». Подсобницы… разнорабочие. Самые, самые разно…

Солнца не видно, но воздух, земля, небо исходят зноем. Все небо — белесое, душное. Горячий ветер опаляет лицо, гонит плотные стены пыли.

Лешка толкает тачку перед собой и думает: «Надо поскорее получить профессию. Может, для начала — бетонщицы?» Она делится своими соображениями с Верой, но та от усталости и жары едва жива. Со слезами показывает кровавые мозоли на пухлых ладонях, садится на тачку — отдохнуть хотя бы полминуты. Лешка сердится.

— Не раскисать! — Но отдохнуть подруге дает.

К ним незаметно подходит немолодой мастер Лясько. Лицо у него красное, а губы бледные, и поэтому он кажется безгубым. От Лясько часто попахивает водкой. Если он бубнит: «Аляме тыри-тыри бум-бум без звука», — можно с точностью сказать, что выпито не менее пол-литра. Или, как он игриво объясняет, «двести пятьдесят под копирку».