Море для смелых
Шрифт:
— Альзин слушает, — клекотнула трубка.
— Говорит дежурная у котлов ТЭЦ Юрасова, — отрапортовала Лешка.
— А-а-а, Красная Шапочка! — молодым обрадованным голосом отозвался Григорий Захарович. — Значит, на посту?
Он разрешил в случае крайней, самой крайней необходимости пустить на подтопку строевой лес и закончил:
— Ну, мы здесь выпьем по чарке за стоящих на вахте. Кто с вами?
— Аркушина…
— Мои новогодние пожелания и ей.
Вера еще печальнее, чем в общежитии,
— Григорий Захарович поздравляет тебя с Новым годом! — весело сообщает ей Лешка, подсев рядом. — О чем ты подумала, когда мы пили сегодня эту отвратительную шипучку?
— Да так… — горестно отвечает Вера и тяжело вздыхает.
«Надо ее как-то отвлечь, подбодрить. Наверно, опять приревновала своего Иржанова».
— Знаешь, Верунь, — говорит Лешка, — вот станем аппаратчиками, и нам в цеху каждый день будут бесплатно выдавать молоко!
Она сообщает об этом с таким вожделением, будто сроду не пила молока и поступила на курсы только из-за него.
Но Вера не слушает.
— Что-нибудь с мамой? — допытывается Лешка.
Вера поднимает спокойные, ясные глаза.
— Нет, — говорит она. — Я скоро сама буду матерью.
Лешка онемела от неожиданности, ей захотелось крикнуть:, «Ну что ты болтаешь глупости!» — растормошить Веру, превратить все в шутку. Но она почувствовала, что подруга сказала правду, и, приподнявшись, взглянула на нее с испугом, как на совсем незнакомого, впервые увиденного человека.
— А… а… а… вы зарегистрировались? — пролепетала она первое, что пришло ей на ум, поняв, наконец, весь смысл сказанного.
Вера посмотрела на Лешку, как взрослый на несмышленыша.
— Нет еще… Да разве в этом дело? Разве, если человек захочет уйти, его удержит удостоверение загса?
— Не скажи!.. — освобождаясь от оцепенения, решительно возражает Лешка.
— Не знаю, что будет, — тихо, произносит Вера. — Он не хочет ребенка…
Когда Юрасова позвонила Григорию Захаровичу, он мастерил новый экран для телевизора — любил копаться в хитрых винтиках, проволочках, находил в этом занятии отдых.
К одиннадцати стали собираться гости.
Первым пришел Андрей Дмитриевич Мигун. Он был своим человеком в семье Альзиных, не нуждался в специальном внимании и немедленно прилип к стеллажу с книгами. Влезши на лесенку, Андрей Дмитриевич достал мемуары Репина, полистал, рассматривая бесчисленные карандашные пометки Григория Захаровича, потом взял «Записки психиатра», книгу кораблестроителя Крылова…
В сборнике стихов Э. Багрицкого Андрей Дмитриевич обнаружил старательно упрятанную выписку из истории болезни:
«Больной Альзин Г. З.
Объективные данные: среднего
Мигун улыбнулся: «Пожалуй!»
Далее следовал перечень болезней с мудреными названиями. Судя по тому, что выписку Альзин запрятал далеко, он решил ее «не принимать во внимание».
Появилась чета Чаругиных: Валентина Ивановна с мужем — медлительным, долговязым блондином, которого она называла Васей. Обычно бледное лицо Валентины Ивановны разрумянилось на морозе, и поэтому темные усики почти незаметны.
Чаругин сразу задымил папиросой и повел разговор о безобразиях в ремонтных мастерских, где работал. Он почему-то обращался не к Альзину, напротив которого сидел, а к его супруге Изабелле Семеновне — совершенно седой женщине с молодыми темно-вишневыми глазами.
Валентина Ивановна посматривала на мужа с любовью и какой-то опасливой готовностью немедленно прийти на помощь, если это понадобится. Она не была уверена, что в новогодний вечер нужны обличения главного инженера мастерских, и поэтому постаралась перевести разговор на другую тему.
— Да, знаете, какой номер недавно учудила наша Ленка? — воскликнула Валентина Ивановна, воспользовавшись маленькой паузой.
Дочери Чаругиных Леночке — три года, сыну Мишутке — пять. Оба в отца — большелобые, толстогубые…
— К нам в первый раз пришел Платон Яковлевич, — оживленно продолжала Валентина Ивановна, — Ленка закричала: «Ой, какой длинный нос!» Я от стыда чуть не сгорела, зашикала на нее, утащила в другую комнату. А позавчера Гаранжин снова зашел. Ленка чинно приблизилась к нему и, успокаивая, сказала: «Нос как нос!»
Все рассмеялись.
— Что-то Гаранжины запаздывают, — заметил Григорий Захарович и покосился на тарелку с жареными семечками — она стояла в глубине буфета. Страсть любил пощелкать дома, но при гостях, под сдерживающим взглядом Изабеллы Семеновны, не решался проявить свои плебейские наклонности. Хотя до Гаранжиных можно бы…
— А я на днях с Мишкой своим остро конфликтовал, — подхватил разговор Чаругин. — Прихожу с политзанятий и говорю Вале: «Двойку заработал». Сказал так, для красного словца, потому что отвечал неважно. А наутро отшлепал Мишку за баловство и поставил в угол. Время на работу отправляться. Говорю ему примирительно:
— Ну, подойди, попрощаемся.
Смотрит букой.
— Иди же!
А он из угла:
— Не хочу! Двоечник!
Разговор зашел о жизненной стойкости, о преодолении хворей.
— Пять лет назад, — хрипловатым голосом сказал Альзин, — было у меня кровоизлияние в мозг. Лицо перекосило, почти вовсе отказала правая рука. Ну что делать? Начал цветы разводить, копаюсь в клумбах целыми днями. И знаете, что спасло? Книга одна… Ее подсунула мне Беллочка…