Монстр сдох
Шрифт:
Дал же Господь вечной молодости пауку.
— Давить, говоришь? — вернулся к теме Иссидор Гурович. — За что же. Иудушка? За то, что необузданная? Что утроба ненасытная? Дак это пламя жизни в ней горит… Беспокоит меня твое настроение. Рановато ты отказался от услад. Без женской ласки мужчина хиреет. Как же я могу на тебя надеяться в важных делах, коли ты бабу не способен уестествить. Мужик без кола, что корова без вымени. Это же такая отдушина.
Шерстобитов слушал назидание, покорно склонясь.
Ни одной бани не обходилось без того, чтобы владыка не заводил речь о женщинах и не подчеркнул свое превосходство. Иногда начинал делиться своими подвигами
— Да я сызмалу небольшой охотник до ихнего пола, — пробурчал мрачно.
— Сызмалу?!
— Как на Руси говорят: мы не бабники, мы алкоголики.
— Одно другому не помеха. Выходит, ты сильно закладывал?
— Бывало дело, — повинился Шерстобитов.
— Никогда не поверю… Зачем врешь благодетелю, нехорошо. Я что придумал, Иудушка. Агата, которую ты недолюбливаешь, хоть мертвого поставит в раскоряку.
Давай прямо сейчас опробуем?
Легка на помине, в парилку сунулась Агата.
— Мальчики, вы тут не упрели? Чай готов.
Мальчики, послушные зову, потянулись к двери.
В комнате отдыха, уставленной изысканной мягкой мебелью швейцарской фирмы «Корум», укутались в прохладные, ароматизированные махровые халаты, уселись за стол, ломившийся от закусок, фруктов, всевозможных соков, мучных лакомств, конфет — единственное, чего здесь не было, так это спиртного. За многое презирал Иссидор Гурович "новых русских", в частности и за то, что те переняли все самое худшее у партийных бонз, и баню обязательно сопровождали возлияниями и пьяным куражом. Причем их фантазии не шли дальше того, чтобы обвешаться в парилке платиновыми «ролексами» или обклеить мокрых потаскушек долларовыми ассигнациями. Верхом банного шика считалось — набуровить в бассейн шампанского и выкупать в нем своих девок. Шерстобитов, распластав на дольки сочное авокадо, неспешно пережевывал ломтик за ломтиком, стараясь не поднимать глаз на Агату. Пока они принимали первый пар, девушка переоделась. Вместо медицинского халата облачилась в розовую рубашку с кружевным жабо и в черную курточку с широкими, элегантными лацканами. На шее — строгая черная бабочка. Ни дать ни взять вышколенная официантка из шикарного ресторана, но сходство относительное, — ниже талии Агата была голая. Как ни прятал глаза Шерстобитов, озорница поворачивалась так, что ее светло-желтый пушистый лобок нависал ему на нос. Шерстобитов чувствовал, что его банные мучения только начинаются. Ждать пришлось недолго.
Иссидор Гурович, отхлебнув янтарного чая из блюдца, обратился к девушке — проникновенной речью:
— У меня к тебе, деточка, большая человеческая просьба. Надеюсь, не откажешь.
— Слушаю, папочка!
— У нашего уважаемого друга Иудушки случилось небольшое повреждение по мужественной части. Мы оба с ним очень обеспокоены. По деликатности натуры к врачам обращаться он не хочет. Вся надежда только на тебя. Так тоже жить нельзя. Погляди, на кого он стал похож. Молодой, шестидесятилетний, а как замороженный куренок. По ночам не спит, мается. Советоваться ни с кем не хочет, уж больно горд. Понимаешь, на что намекаю, Агатушка?
— Уж не знаю, — засомневалась девушка, опустясь на краешек кресла и широко разведя ноги. — Попробовать, конечно, можно, дело святое, но ведь при такой запущенности, как у господина Шерстобитова, требуется взаимное волевое усилие. Согласен ли он на эксперимент?
— Он
— Я ваши глупости вообще не слушаю, — отозвался Герасим Юдович.
— Видишь, согласен. Он же у нас, как большой ребенок. И хочется, и страшновато… Как думаешь, Агатушка, где лучше его распластать — здесь или в массажной?
— Начать в массажной, — без тени улыбки молвила Агата. — Там оборудование. А дальше как пойдет. В таких случаях трудно угадать заранее. Может, по всему дому за ним придется гоняться. Некоторые люди не понимают своего счастья, увиливают.
— Абсолютно ты права, — обрадовался Самарин. — Именно, не понимает. Но ничего, в крайнем разе свяжем счастливчика. Слышь, Иудушка, щеки-то не надувай. Мы ведь о тебе печемся. Нам-то с Агатой ничего не нужно. У нас все в порядке.
Агата ненатурально хихикнула.
— Да уж, дяденька Сидор. У вас-то да!
— Может, мы с тобой начнем, Агатушка, для раскачки? Чтобы его, горемыку, психологически зацепило.
— Ну уж нет, — твердо возразила Агата. — Лечение с баловством смешивать никак нельзя.
Весь этот бред Шерстобитов слушал спокойно: надеялся, за разговором они остынут и дальше намерений не пойдут. Спасение явилось в лице Никиты Архангельского. Начальник безопасности имел право входить без разрешения в любое помещение, где находился хозяин, что он сейчас и сделал. Надо заметить. Шерстобитов впервые обрадовался этому замогильному человеку. Никита Павлович прикрыл за собой дверь и топтался у порога, хмуро изучая обстановку.
— Никитушка, — позвал Иссидор Гурович, — тебя-то нам как раз и не хватало. Ты нас и рассудишь… Налей ему чаю, Агата. Ты какой любишь, Никита, покрепче, послаще — я чего-то забыл?
Никита Павлович уселся напротив хозяина. На нем был толстый шерстяной свитер с высокой горловиной и шелковые штаны, какие носят «быки», — довольно легкомысленный наряд для солидного человека. Штаны ядовито-жемчужного цвета. Агата, зарумянясь, подала ему фарфоровую чашку.
— Вопрос серьезный, — продолжал Самарин, переждав суету. — Можно сказать, судьбоносный. Хотим вылечить нашего многоуважаемого Иудушку от импотенции. По его собственной просьбе, обрати внимание.
Хотим из него мужика сделать наивысшей пробы. Агатушка любезно согласилась помочь. Но тут выходит заковыка. Иудушка хотя и тянется к радостям жизни, но немного тушуется. Надобно ему подмогнуть и советом, и делом. Ты как, Никитушка?
— Если надо, подмотаем, — Никита Павлович не притронулся ни к чаю, ни к угощению. Его темное лицо не выражало ни волнения, ни радости.
— У меня тоже просьбишка, хозяин.
Самарин заулыбался, откинулся на диванный валик.
— Неужто тоже хочешь подлечиться?.. Но токо во вторую очередь, не обессудь. Стрелку Иудушка забил. Да и Агатушка на него душевно настроилась.
— Верни кассету, Сидор!
— Какую кассету, сынок?
Никита Павлович полез в карман шелковых штанов, глубокий, как колодец, вынул пачку «Кента», щелкнул зажигалкой, затянулся; дым, не бережась, пустил Самарину в лицо. То, что он перешел вдруг на «ты» и закурил без разрешения, убедило Иссидора Гуровича, что верный телохранитель, по всей видимости, окончательно спятил. К этому давно было много признаков, и вот свершилось — что поделаешь!
— У тебя головка не болит, Никитушка? — озаботился Самарин, не дождавшись объяснения, о какой кассете речь. Агата, почуя неладное, чресла целомудренно закутала полотенцем. Шерстобитов отодвинулся от стола, стараясь уменьшиться в размерах.