Монристы (полная версия)
Шрифт:
Митька Теплов и его приятель димулео, объединившись в одну гангстерскую шайку, похитили мой портфель и стали выкладывать на пол его содержимое, приговаривая: «Сейте разумное, доброе, вечное».
Огромные старомодные ключи от нашей квартиры вызвали у них особый восторг, и они начали ими звенеть, делая при этом неописуемые рожи.
– Отдай ключи, – сказала я. – Святая пятница! Митька, отдай ключи!
Димулео толкнул Митьку и начал звенеть с удвоенной энергией. Я разозлилась и стала колоть его значком «Отличник санитарной подготовки». Димулео стал орать. Митька же весьма ловко изобразил
– Пода-ай фартинг! Подай фа-артинг! О манго!
Грязная лапа с черными ногтями и скрюченными пальцами тряслась у меня под носом. Я сказала грозно:
– Убери лапу!
– Подай фартинг!
– О манго! – зарычала я. – Уберешь ты лапу или нет?
Лапа исчезла. Я отвернулась, и тут меня деликатно постучали пальцем по плечу.
– Ну? – сказала я.
Эти два придурка валились друг на друга от смеха.
– Я – Дима, а он – Митя, – сквозь смех проговорил Димулео. Они тыкали друг в друга пальцами, и сквозь стоны доносилось только: «Я – Митя, а он – Дима…» Я не выдержала и расхохоталась.
На перемене Натали подошла ко мне и, глядя на часы, сказала, как всегда очень спокойно:
– Ну, Мадлен, прощай. Мой рабочий день на сегодня окончен.
Я проводила ее к выходу и понуро побрела обратно. В классе я застала Димулео и свою вторую подругу – Христину Хатковскую. Димулео стоял с мокрой тряпкой в руке и негромко, чеканно говорил по-немецки:
– По приказу командира дивизии «Мертвая голова» Хатковскую Христину Евгеньевну… расстрелять!
Потом он повернулся ко мне и дружески сказал:
– А сейчас я буду приводить приговор в исполнение.
С этими словами он запустил в Хатковскую тряпкой. Хатковская молча подошла к нему и выжала грязную тряпку ему на голову. Димулео четким офицерским жестом достал из кармана розовый платочек, вытер лицо и сказал спокойно:
– Я, конечно, за последствия не ручаюсь, но сейчас здесь появится труп!
Появлению трупа помешало появление военрука, майора Александра Ивановича, человека лысоватого и с железными зубами. Моя любовь к военному делу превратила его в мою музу, и я наводняла школу эпиграммами на Саню-Ваню.
Саня-Ваня строит нас во фрунт.
– Принять строевую стойку! – говорит Саня-Ваня. – Грудь вперед! Живот убрать! Руки чуть согнуть в локтях – и на бедра. Как вы стоите? Да, да, вы! Не оглядывайтесь, вы! Да! Где у вас руки? Я же сказал: на бедра. Вам что – показать, где у вас бедра?
Высокий хохот девчонок.
– Кру-гом! – говорит Саня-Ваня.
Мы с Хатковской поворачиваемся в разные стороны и стукаемся лбами.
– Отставить, – устало говорит Саня-Ваня.
И мы шеренгой идем в класс.
Но кончились занятия, прошли часы – и мы снова в клубе, среди ненормальных, публично объявивших себя бонапартистами. Мы снова среди них, и даже безнадежно изуродованная бонапартистами дверь швейной комнаты, где хранятся наши вещи и топится наша печка, нас не расстраивает.
Насколько можно было понять, кому-то понадобился мел, находившийся в швейной, а дверь была заперта. Поэтому сперва пытались открыть замок подручными средствами, а когда он окончательно сломался, выпилили небольшое окошко, в которое может
Мы влезли в комнату и занялись печкой. Послышались французские выкрики, затем кто-то заорал:
– Согласно этИкету!
И в окошко всунулись ноги в серых рейтузах. За ногами последовало тело в синем свитере и растрепанная светлая голова. Лицо Луи де Липика победно сияло. В руке он держал несколько обмерзших прутиков, изображавших букет. Прутики пахли деревом и морозом. Липик вручил нам букет и, высунувшись в окошко, сказал:
– СебастьянИ!
– Ну, – сказал Франсуа из-за двери.
– Выломай дверь, а то нет никакой возможности сообщаться.
Послышались глухие удары.
– Герой, – сказал Липик. – Он опять ранен. Типично шпажная рана.
И Липик ткнул пальцем левой руки в ладонь правой.
Покрутившись возле печки и заглянув в пяльцы к Наталье, которая флегматически вышивала гладью джинсовую тряпку, изображавшую скатерть, Липик исчез. До нас донесся его голос, орущий на весь клуб:
И кресты вышиваетПоследняя осеньПо истертому золотуНаших погон…После паузы:
И кресты вышивает!!! [1]Дверь с грохотом падает на пол, и перед нами предстает Франсуа. У него усталый и счастливый вид победителя.
Франсуа подсаживается к печке и по нашей просьбе демонстрирует нам свою типично шпажную рану. Это синяя треугольная дырка, и обмотана она грязной тряпкой, которую он часто разматывает, разрешая всем желающим наслаждаться видом раны. У меня сжимается сердце, потому что я вспоминаю, что Франсуа убьют весной в Афганистане.
1
Начальные строки этой песни я узнала много позднее. Вот они:
Мы пощады у Господа Бога не просим,Хоть давно опостылелНам солдатский жаргон…Я сидела и чинила синие мундиры, и было так грустно. Так хотелось, чтобы не кончалась эта зима, потому что я твердо верила, что вместе со снегом растает вся наша странная и чудесная жизнь среди треуголок, шпаг и французских маршей. Я чинила эти ужасные синие мундиры, и во мне складывались стихи.
Ночь молчала, и падал хлопьями снег,Желтый свет струился из маленьких окон,И Земля, задержав свой стремительный бег,Качнула в вечности боками широкими.А за окнами смеялась веселая гитара,А за окнами в сверкающих пеной кубкахИграло вино, и в печках пылали пожары,И смеющиеся люди жали друг другу руки…