Monpti

Васари Габор фон

– Покажи.

Она идет к туалетному столику, убирает зеркало и всякие коробочки. Потом снимает еще одно кружевное покрывало, опускающееся до полу, и из туалетного столика мгновенно получается большой чемодан. Он был так искусно замаскирован, что о его существовании нельзя было догадаться.

Она открывает чемодан. Внутри куча белья, тщательно рассортированного и перевязанного.

– Это мне досталось от родителей, равно как и дом, который мы продали, когда они умерли.

– Что ты сделала с деньгами?

– Ничего, я отдала их Ивонне.

– Кто это?

– Моя сестра.

Ну, вот и фотографии.

Она достает плоскую коробку, но сначала все укладывает обратно на свои места и из чемодана снова делает туалетный столик. Потом забирается на постель, поджав ноги, и протягивает мне снимки один за другим.

– Я тут самая младшая.

Да, я сразу узнаю ее. Рот, глаза уже тогда были такими, как и сейчас. Славная пухленькая маленькая девчушка. Ноги держит по-озорному растопыренными, одна рука на поясе, голова наклонена.

– Это дом моих родителей в деревне. Это большой сад. Здесь был сеновал, где я всегда воровала куриные яйца и выпивала их сырыми… Это вот мой папа, это – мама…

Выцветшие фотографии; незнакомые люди в застывших позах; по ним сразу видно, что их уже нет на свете.

– Отчего умерли твои родители? Не лги!

– Я клянусь! – громко кричит она, но тут же в испуге прикрывает ладошкой рот. – Мои родители жили в Визиль, в Дофин. В этом департаменте говорят на особом диалекте, который понимают только местные жители. Его называют «патуа».

– Ты умеешь на «патуа»?

– Да, немного.

– Тогда скажи что-нибудь…

– Doul me u ba.

– Что это означает?

– Поцелуй меня. Ну, чего ты ждешь, мой маленький?.. У нас был прекрасный большой дом с обширным садом. Нас было трое у родителей. Я была самой младшей. У нас были две лошади, две коровы, свиньи, много кур и гусей…

Лицо ее принимает мечтательное выражение.

– Ah, c''etait bon… это прекрасно – быть молодым… Ребенок, не знающий никаких забот… Мама умела печь отличные пирожные, она клала в них много изюма. Кофе был когда захотим. Жаль, что ты не мог с ней познакомиться, у меня была такая хорошая мама. Ни у кого нет такой хорошей мамы.

Она долго молчит.

– Рассказывай дальше.

– Ну… Еще был большой лес, а около него огромный роскошный луг. Жанот пасла там коров.

– Кто эта Жанот?

– Маленькая крестьянская девочка. У нас были две красивые, в коричневых пятнах коровы, Россиньоль и Шарман. Знаешь песенку:

J'ai deux grands boeufs, dans mon 'etable Deux grands beufe, marques de roux. La charrue est en bois d''erable. L'aiguillon en branche de houx…

В моем хлеву два рыжих быка, Два рыжих быка больших. У кленового плуга древесина крепка. И хворостина – одна на двоих… [8]

8

Перевод А. Гугнина.

Она напевает приглушенным голосом.

– Не знаю эту песенку.

– Жаль.

Это все равно как если бы я ей пропел венгерскую песню. В наших воспоминаниях нет ничего общего.

– У меня до сих пор еще есть маленькое платьице в горошек, которое я тогда носила. Я

сохранила его как сувенир.

– Покажи.

Она снова разбирает туалетный столик и достает из чемодана поблекшее платьице.

– Вот это.

– Сколько тебе лет было тогда?

– Десять.

Благоговейно прижимает она к себе выцветшее детское платье.

– Я так люблю свое детство. Скажи, разве это не удивительно: мы так далеко друг от друга появились на свет – в двух чужих странах – и все же встретились.

Она кладет на колени платьице и долго смотрит на него.

– Скажи, я, по-твоему, красивая? – спрашивает вдруг.

– Ты очень красива.

– Тогда буду рассказывать дальше. В десятилетнем возрасте я поступила в пансион в Лионе, но перед этим умер Жозеф.

– Кто это был?

– Мой брат. Однажды вечером, была уже осень, он простудился в горах. Был ужасный град, он бежал домой, но споткнулся о камень и упал. При этом он вывихнул себе ногу, его нашли уже поздно вечером, когда он наполовину окоченел. Два дня спустя он умер. Бедный Жозеф.

– А когда умерла твоя мама?

– Мне тогда было пятнадцать лет. Меня привезли из пансиона на похороны. У мамы всегда было неважно с сердцем. Я и сейчас вижу ее сидящей перед камином: она посматривает в сад и листает большой молитвенник. Иногда она хваталась рукой за сердце. Это было зимой. В саду дрались вороны, снег скрипел под ногами. А потом я увидела маму уже в гробу. У нее было такое незнакомое, осунувшееся лицо. Папа ни с кем не разговаривал, целый день ходил молча из угла в угол и тихо закрывал за собой двери. Никто не успевал заметить, когда он входил в комнату и когда выходил. После похорон он тоже был очень странный. Когда он провожал меня на поезд, то прощался со мной как с чужой… Лишь когда вагон тронулся, он очнулся и крикнул мне вслед: «Прощай, моя маленькая девочка, прощай…» Его я тоже увидела еще раз, только уже в гробу. Он умер совершенно внезапно, кровоизлияние в мозг… и после похорон…

Она рассказывает дальше тихим, глухим голосом. Передо мной медленно оживает картина…

Обе девушки после траурной церемонии проходят по родительскому дому, чтобы проститься с мебелью, картинами и всеми другими свидетелями счастливых лет.

«Смотри, папина тросточка треснула… видишь? Я хочу ее взять себе».

«А я возьму его очки».

Они плачут совсем беззвучно, обнявшись. Старые предметы мебели сумрачно молчат, словно обидевшись.

С гор дует холодный осенний ветер, сквозь оконные щели он проникает в комнаты. Где-то оставили открытым окно, и теперь оно скрипит от порывов ветра.

Обе девушки сразу начинают искать друг дружку, как только на минуту расходятся, они не в силах расстаться.

«Эй, Анн-Клер, зайди в дом, а то простудишься!» «Ветер ледяной, а бедный папа там на кладбище…» Два дня спустя дом запирается. Появляется родственник – худощавый мужчина с невероятным тембром голоса. Он говорит очень много и быстро. Своими холодными пальцами хватает руки девушек. Он собирается все уладить.

Они идут на вокзал. По дороге не разговаривают. То одна, то другая отворачиваются: не хотят показывать, что они плачут.