Monpti
Шрифт:
Так я добираюсь до площади Италии.
А что, если сегодня поужинать? Сегодня ужин, а завтра…
Я тотчас обнаруживаю простенький ресторанчик. Засаленное меню висит на двери. Так, этот ресторан не должен быть дорогим. А в остальном да хранит нас всех Господь.
Внутри за маленькими мраморными столиками сидят люди и шумно едят. Рабочие в синих блузах, с длинными, свисающими усами, тонкошеие чиновники в крахмальных воротничках и галстуках-регатах и несколько слишком молодых и слишком старых женщин. Все пьют красное
Кельнер приносит сразу двадцать блюд, выстроив башню из тарелок, расположившихся одна над другой: чесночные колбасы свисают в персиковый компот, кусок бифштекса соскользнул с края тарелки и устало прислонился к уху официанта.
Отступление уже невозможно. Ничего, главное – спокойствие, здесь должно быть дешево.
Я сижу напротив пожилого лысого мсье, который сразу начал кашлять мне прямо в глаза – он как раз ел шпинат, между прочим.
Скатертей тут нет. Другие уже приняли это к сведению.
Я, правда, вынужден был обходиться уже совсем без других вещей, но в том-то и дело, что со временем совершенствуется вкус человека.
Мне принесли мясо а-ля Маренго. (Бедный Наполеон, ведь он все-таки победил при Маренго. Что же тогда было бы за мясо, проиграй он ту битву…)
– Сыр, пожалуйста…
Я получаю небольшую дольку сыра Грайер, из которой выглядывает что-то черное. Рассматриваю сие поближе. Ну да, это, должно быть, род жучка. Должно было быть, в прошлом надо говорить, так как вторая половина туловища отсутствует. Она осталась в другой дольке сыра. Кто-то другой получил ее, возможно, даже уже съел. Интересно, кто бы им мог быть среди этакого скопления людей?
Должен признаться, я сожалею не о насекомом – в конце концов, зачем ему понадобилось прогуливаться именно между двумя порциями? Мне жаль сыр. Я говорю кельнеру, что он должен взглянуть на мой сыр.
– А что там смотреть?
– Здесь половина маленького червячка.
– Ну и что?
– Червяк. Точнее: invert'ebr'e `a corps mou et d'epourvu de membres, представитель цефалоподов. Будь он еще жив и ползал бы, я мог бы вместе с римлянами воскликнуть: «Vera incessu patuit dea!»
Моей образованности никто не удивляется. За соседним столом мужчина в белом галстуке замечает:
– Этого надо бы тоже в банку со спиртом.
– Пожалуйста, но отсутствует половина.
– Да не эту вещь, а вас.
Мсье в очках, с грязными руками говорит просто «Пардон». Он берет пальцами мой сыр с тарелки и подносит его к носу, изучая, он близорук.
– Вы заблуждаетесь, мсье, – объявляет он затем, – это никакой не цефалопод… ха-ха-ха… и уж конечно, не ламеллибранхиат или гастропод, если быть точным. Во всяком случае, надо бы иметь и вторую половину.
Это ученый. Теперь любой может легко представить, как выглядят руки ученого в ресторане, когда он ест.
– Если вы хотите видеть насекомых, молодой человек, то приходите ко мне! Я покажу
– Вы коллекционер?
– Моя коллекция так богата, что вы будете хлопать глазами и рот разевать.
– Вы ее здесь собрали?
Кельнер возвращается, забирает сыр и, в высшей степени негодуя, показывает его еще кому-то.
– Совсем крохотная мушка, мсье, и даже вряд ли она, ибо у нее совсем нет крыльев.
– Надеюсь, вы замените мне мой сыр?
– Но я просил бы вас, этакое мальчишество, – говорит с укором кельнер и прочищает нос с помощью салфетки. – Неужели это стоит разговора?
– Червяк небольшой, ничего не говорю, вы правы. Но я клянусь, что я не хочу его и в таком виде – вообще, я просто боюсь всех червей. Я не мстителен по природе, я знаю, что в свое время черви и меня сожрут, но тем не менее я не хочу их есть, en attendant.
Толстый мсье рычит мне:
– Ну, недурно! Червяк, подумайте! Так вы только поэтому и не хотите есть сыр? А что говорить тогда моему кузену, которого вчера переехал трамвай? А дяде Лефакару, который уже шесть недель как помер?
– Свети ему вечно свет небесный, мсье, но шутки в сторону – даже ради вашего кузена я не буду есть червей.
Появляется новый посетитель. Кто-то кричит ему навстречу:
– Жорж, если хочешь посмеяться, взгляни на сыр у этого типа!
Неприязненная атмосфера сгущается вокруг меня. Я быстро заказываю слоеный яблочный пирог. Кто-то тянет руку к моему сыру.
«Pla^it-il? Вы позволите?» – должен он был бы сказать, согласно моему словарю, однако он говорит:
– Passe-le moi, salaud, et pis ta gueule, hein! Дай сюда, ты, мерзавец, и заткнись!
Он съел его. Это был апаш. Надо быть начеку! Я слегка кланяюсь.
Здесь едят яблочный пирог ложками, но не потому, что он мягкий. Наоборот, твердый, дьявольски жесткий. Маленькая ложечка, собственно говоря, здесь, скорее, чистый символ; трогательно, но неуместно, так как ложкой едят только изысканные кушанья.
Я вонзаю ложку в пирог. Оттуда выкатывается небольшая черная вещица и падает на стол. Я хватаю ее.
– Славно! – говорит мужчина в белом галстуке. – Этот опять что-то нашел. Неплохо!
– Ничего я не нашел!
– За что вы хватаетесь тогда? Вы ловите мух? Ma parole, quel type! Честное слово, ну и тип!
Я быстро поедаю пирог, чтобы избежать линчевания, и расплачиваюсь. На улице я с облегчением констатирую, что маленькая черная вещица была не чем иным, как дробинкой. Они сшибают яблоки дробью!
Домой я иду пешком.
Минуло десять вечера. Предместье уже спит. Ветер шуршит оборванными плакатами на стенах ветхих, подпертых черными балками домов.
Бездомная собака с поджатым хвостом молча бежит посреди мостовой. Мужчина бурно целует женщину в воротах дома.