Монгол
Шрифт:
— Джамуха Сечен, ты учишь людей неподчинению.
— Подчинение! Неподчинение! — раздраженно застонал Джамуха. — Подчинение диким законам? Разве люди не различают хорошие и плохие законы?
— Господин, я не могу с тобой спорить, — поджал губы Субодай. — Я только уверен, что повиновение достигается применением силы. Я не задаю вопросов, и люди должны понимать, что не их дело задавать вопросы. Повиновение и верность — основа любого племени, любого народа. Это мое мнение.
Джамуха почувствовал усталость
— Ты учишь людей презирать повиновение, — продолжал Субодай. — Если ты не будешь действовать иначе, я не смогу их удерживать в узде до возвращения нашего хана, Темуджина.
Джамуха склонил голову и задумался. Субодай ждал. Затем Джамуха заговорил медленно, с трудом выговаривая слова, как бы рассуждая вслух:
— Представь себе, что Темуджин не вернется. В таком случае я остаюсь ханом до тех пор, пока ханом не изберут другого человека, и тогда я отменю многие законы Темуджина, которые считаю глупыми и жестокими. Неужели после этого наши люди станут разобщенными?
— Но наш господин жив, и людям известно об этом, — ответил Субодай тихо. — Ты нарушил законы повиновения и власти. Но я не могу с тобой спорить. Я умею только подчиняться.
— Разве ты не умеешь рассуждать? — воскликнул Джамуха.
— Я признаю повиновение, — упрямо повторил Субодай. — Только с его помощью могут выстоять народы.
— Если бы Темуджин приказал тебе совершить дурной поступок, покончить с собой, убить кого-либо просто так, повести наших людей на смерть, ты бы ему повиновался?
— Конечно, — не задумываясь, ответил Субодай.
— О боги! — застонал Джамуха и сильно сжал ладонями виски. — Здесь собрались одни глупцы!
Субодай промолчал.
Джамуха встал, лицо его было совсем измученным и осунувшимся. Он остановился против Субодая и тихо проговорил:
— Я не могу отступить. Это мои последние слова.
Субодай тоже встал.
— Так тому и быть, господин, — спокойно заметил он.
— Я правильно все сделал! Я в этом уверен! — сказал, оставшись один, Джамуха.
Он лег и попытался заснуть, но не смог. Он начал думать о Темуджине. Что он сделает? И что он скажет?
Он до того привык к посетителям, что его не удивило, что к нему пожаловали еще гости. На сей раз это была Оэлун в сопровождении нескольких мрачных нокудов. И хотя она стояла перед ним сгорбившись, все равно оставалась властной женщиной. Она заговорила без предисловий:
— Джамуха Сечен, ты совершил ужасный поступок, и я прошу исправить положение!
Оэлун смотрела на него гневными серыми глазами, в них можно было прочитать насмешку. Вид этой женщины раздражал Джамуху. Его ноздри начали раздуваться, и он заявил:
— Я не отступлю!
— Ты что, не понимаешь, что предаешь моего
Джамуха похолодел, но не отвел от нее взгляда и постарался, чтобы никто не заметил, как он дрожит.
— Тебе известно, что я не совершал никакого предательства. Оэлун, я действовал так, как считаю лучшим. Если ошибался, то пусть сам Темуджин придет к какому-то решению. Но я считаю, что все сделал правильно.
Оэлун помолчала, а затем снова заговорила:
— Ты можешь все исправить и не будешь выглядеть глупцом в глазах людей. Но ты всегда слишком завидовал моему сыну, а эта зависть больше твоего тщеславия. Ты нарушил его закон и решил, что одержал над ним верх… Разрушая установленный им порядок, ты ощущаешь себя сильнее его. Но даже тебе должно быть понятно, что один человек — ничто по сравнению с единым народом!
Джамуха ее слушал, и ему казалось, что его сердце горит в жарком пламени, он стал багровым, у него дрожали губы. Оэлун злорадствовала.
Наконец он смог проговорить:
— Я — хан до возвращения Темуджина. Отправляйся в свою юрту, Оэлун, и сиди там до тех пор, пока я не позволю тебе оттуда выйти.
Оэлун продолжала насмешливо усмехаться:
— Ты смеешь заключить под стражу мать Темуджина? Джамуха! Ты еще глупее, чем я о тебе думала!
Оэлун кивнула нокудам, и они последовали за ней.
Ярость Джамухи душила его, как страшный яд. Он гневно расхаживал по юрте и что-то бормотал про себя, временами громко выкрикивал какие-то слова, бросался на ложе и сжимал голову руками. Но его упрямство и уверенность в себе не давали ему все хорошенько обдумать. Перед рассветом он погрузился в тяжелый и кошмарный сон.
Ему снилось, что он видит, как к нему идет Темуджин, улыбается и протягивает к нему руки. Он слышит слова Темуджина: «Это мой анда. Он сделает все, что я должен был сделать». Джамуха почувствовал облегчение и взял руку Темуджина, но тут же отпрянул, увидев, что это кинжал, направленный в его сердце. Темуджин продолжал улыбаться, но крепко сжимал кинжал, и его улыбка стала зловещей.
Джамуха с криком проснулся. Снаружи занимался бледный серый рассвет, кто-то стоял на пороге юрты. Джамуха был настолько испуган и измучен, что громко вскрикнул.
В юрту вошел Субодай, с ним — Аготи. Они были очень бледными и судорожно переводили дыхание. Джамуха понял, что случилось нечто ужасное.
— Господин, — мрачно сказал Субодай, — Аготи мне только что сообщил, что Чутаги удавился на поясе своей первой жены в собственной юрте.
Джамуха потерял дар речи и не мог отвести испуганных глаз от бледного лица Субодая. Тут заговорил Аготи. Он говорил очень почтительно, но в его словах можно было различить победные нотки:
— Он объяснил женам, что должен умереть, потому что предал нашего хана.