Монгол
Шрифт:
— Ты посылала за шаманом? — спросил Кюрелен насмешливо.
Она повернула к брату лицо, глаза ее были темны от гнева.
— Ты смеешься надо мной, даже когда я так страдаю! — воскликнула Оэлун.
Женщины негодующе зашептались и, немного приподнявшись, отодвинулись от Кюрелена. В волнении одна из них прошептала, не глядя на Кюрелена:
— Она не желает видеть шамана, хотя он еще с утра появился рядом с юртой.
— Ага, — протянул Кюрелен, о чем-то размышляя.
Оэлун заплакала, не могла удержаться. Ей стало стыдно своих слез. Она опять отвернулась от брата, теперь свет
Кюрелен взял в руки край шелкового платья и нежно коснулся щек и глаз сестры, и она его не оттолкнула, а начала рыдать во весь голос, как будто это прикосновение смело все преграды.
— Уходи, — рыдая, пробормотала женщина.
Кюрелен понимал, что она на самом деле не желала этого. Он обратился к женщинам:
— Вы слышали, что сказала ваша госпожа?
Женщины поднялись. Они не знали, что делать, смотрели на Оэлун, а та продолжала рыдать и даже не взглянула на них. Женщины, что-то бормоча, покинули юрту, закрыв за собой полог. Брат и сестра остались вдвоем.
В китайской жаровне потрескивал уголь, и красные отсветы пламени тенями метались по стенам. Яростный ветер выгибал разукрашенные стены юрты, а яркие фигурки, казалось, плясали на стенах, и на их лицах застыли насмешливые, развратные улыбки. Женщина на ложе извивалась от боли. Под ударами ветра на стенах покачивались и звенели турецкие кривые мечи.
Кюрелен уселся на сундук и стал ждать. Наконец сестра вытерла ладонью глаза и повернула лицо к нему. Взгляд ее был спокойным и гордым и в то же время более мягким и испуганным.
— Почему ты не ушел? — спросила Оэлун калеку.
— Ты знаешь, Оэлун, что я тебя никогда не покину, — тихо сказал Кюрелен.
Она снова разволновалась, приподнялась на локте. На красивых руках звякнули широкие китайские браслеты из серебра и бирюзы. Грудь Оэлун вздымалась, а глаза метали молнии.
— Ты меня предал, оставил наедине с моим врагом! — воскликнула Оэлун.
На ее шее сверкнули крупные плоские алые камни на массивном серебряном китайском ожерелье. Камни, приподнимаясь на груди от порывистого дыхания Оэлун, переливались зловещим огнем, шелковое платье сбилось, и Кюрелен, заметив обнаженную грудь и ноги, вновь подумал о том, как красива его сестра.
— Оэлун, — сказал он ей нежно, — я всегда считал тебя умной, думал, что твой разум выше женской глупости. Мне казалось, ты считаешь, как и я, что не всегда следует продолжать борьбу, а иногда лучше покориться обстоятельствам и использовать подходящий момент. Именно эти качества отличают человека от зверя. Чего ты желаешь от жизни? Мужа? Он был, но покинул и предал тебя, а другой тебя похитил. Разве все мужчины в темноте не одинаковы? Разве не лучше, что у тебя есть сильный охотник, который желает чего-то добиться в жизни? — Калека нежно погладил тонкий шелк ее платья. — Раньше ты носила только грубую шерсть и наряды из простых тканей. Теперь ты одета в шелка. У тебя есть сильный муж. У тебя красивые меха, сундуки с добром, серебро и достаточно еды. Тебя страстно желает крепкий мужчина, и он хорошо с тобой обращается. Ему принадлежат тридцать тысяч юрт, и с каждым днем у него становится все больше воинов. Он может защитить тебя. Тебя у него никто не сможет отнять. Чего еще
Сестра ничего не ответила, продолжая метать гневные взгляды. Она была возмущена сказанным, но ничего не могла возразить.
Кюрелен улыбнулся и вздохнул. Увидев на резном табурете из тикового дерева серебряную чашу, полную сладостей и фиников, он стал жадно поедать их, громко обсасывая липкие косточки, выплевывая их на ковер и смачно облизывая от удовольствия губы. Сестра не сводила с него глаз, ей стало не по себе.
— Не дури, Оэлун, — сказал Кюрелен, вытерев сладкие губы грязным рукавом.
— Ты — трус, Кюрелен! — бросила ему в лицо Оэлун.
От неожиданности он перестал улыбаться, не зная, следует ему возмущаться или удивляться словами сестры.
— Почему? Потому что я — калека и живу один? Потому что не стал драться с твоим мужем? Потому что я не пожелал погибнуть от копья или кинжала? Или делать другую глупость? — наконец спросил он.
— Кюрелен, тебе не известно слово «честь»? — произнесла она, с презрением глядя на него.
— Честь? — Он расхохотался и начал покачиваться, сидя на сундуке.
Кюрелен корчился от смеха. Оэлун не могла понять причины его смеха и от злости раскраснелась. Чем больше он смеялся, тем больше она злилась.
Наконец он немного успокоился, потряс головой и вытер выступившие от смеха слезы.
— Мне, Кюрелену, дорога жизнь. Если бы я умер, ты все равно оставалась бы у Есугея. Правда, тогда ты могла бы гордиться моей «честной и благородной» смертью, и, возможно, мысль об этом тешила бы твое самолюбие. Я ошибся в тебе, Оэлун! Ты — просто дура!
Калека поднялся с сундука, поправил шерстяной длиннополый халат и спрятал руки в широких рукавах. Высокий мужчина с уродливой фигурой стоял у ложа роженицы. На темном лице мелькнула улыбка, сверкнули белые зубы, в глазах плясали насмешливые огоньки. Склонив голову, он двинулся к выходу.
Она смотрела ему вслед, пока брат не коснулся полога, закрывавшего вход, и тут прерывающимся голосом вскрикнула:
— Кюрелен, брат мой, не покидай меня!
Он остановился, стоя к ней спиной. Оэлун с трудом поднялась с ложа, застонала и, покачиваясь, придерживая обеими руками живот, двинулась к брату. Кюрелен повернулся и заключил Оэлун в объятия. Он прижимал к себе сестру, которая, дрожа всем телом, рыдала. Черные длинные шелковистые волосы упали ему на грудь, голова сестры прижималась к его груди. Кюрелен поцеловал сестру в макушку и крепко обнял за плечи. Он улыбался, но в глазах застыло страдание и любовь. Таких чувств никто прежде не видел на лице Кюрелена.
— Я никогда тебя не покидал, Оэлун, — нежно шептал он. — Во всем мире я люблю только тебя одну.
— Я тоже, — рыдала женщина. — Люблю только тебя.
Кюрелен был сильным человеком, несмотря на изуродованное тело. Он поднял женщину, отнес ее на ложе и аккуратно опустил на шелк, его застилавший.
Кюрелен убрал длинные волосы красавицы с ее мокрого от слез лица, а потом прикрыл ноги сестры накидкой из меха красной лисы. Оэлун не сводила с него обожающих влажных глаз, а он сел рядом и взял ее красивую ладонь своей изуродованной рукой. Он улыбался сестре, но его улыбка была странной и горькой.